Антон Чехов - Том 20. Письма 1887-1888

Теперь — как Ваше здоровье? Выходите ли Вы на воздух? Если судить по критике Буренина о Мережковском*, то у Вас теперь 15–20° мороза… Холодно чертовски, а ведь бедные птицы уже летят в Россию! Их гонят тоска по родине и любовь к отечеству; если бы поэты знали, сколько миллионов птиц делаются жертвою тоски и любви к родным местам, сколько их мерзнет на пути, сколько мук претерпевают они в марте и в начале апреля, прибыв на родину, то давно бы воспели их… Войдите Вы в положение коростеля, который всю дорогу не летит, а идет пешком, или дикого гуся, отдающегося живьем в руки человека, чтобы только не замерзнуть… Тяжело жить на этом свете!

Я приеду в Питер в начале поста, через 2–3 дня после того, как получу из «С<еверного> в<естника>» гонорар. Если во вторник Вы будете в редакции, то, проходя мимо конторщицы, напомните ей о моем существовании и безденежье.

Весь февраль я не напечатал ни одной строки, а потому чувствую большой кавардак в своем бюджете.

Надеюсь, что Вы не забыли про Волгу*.

Будьте здоровы; желаю Вам хорошего аппетита, хорошего сна и побольше денег.

До свиданья.

Ваш А. Чехов.

Лейкину Н. А., 7 марта 1888

386. Н. А. ЛЕЙКИНУ*

7 марта 1888 г. Москва.

7 марта.

Спешу ответить на Ваше письмо, добрейший Николай Александрович. Я жду Вас в четверг*. В 12½ часов я приготовлю завтрак, каковой и приглашаю Вас разделить со мной. От меня поедем, куда нужно. А главное, потолкуем.

У меня есть фрак, но нет охоты и уменья читать. Я не в состоянии одной минуты почитать вслух, тем паче публично: сохнет горло и кружится голова. Итак — читать я не буду*. Прошу прощения у Вас и у В. В. Комарова и уверен, что Вы не будете в претензии, тем более что мое отсутствие не испортит вечера.

Пахнет кислой капустой и покаянием*.

Грузинский в Москве. Я скажу ему, чтобы он был у меня в четверг к 12 часам. Он будет рад познакомиться с Вами.

Почтение Прасковье Никифоровне и Феде. До свидания.

Ваш А. Чехов.

Давыдову В. Н., между 7 и 10 марта 1888

387. В. Н. ДАВЫДОВУ*

Между 7 и 10 марта 1888 г. Москва.

Поздравляю Вас, милый Владимир Николаевич, с постом, с окончанием сезона и с отъездом в родные палестины*. Податель сего* уполномочен попросить у Вас моего цензурованного «Калхаса», каковой мне нужен. Если это письмо не застанет Вас дома, то, будьте добры, передайте кому-нибудь «Калхаса» для передачи мне или же возьмите его с собой в Питер, куда я прибуду в субботу на этой неделе. В Питере побываю у Вас и возьму «Калхаса».

Будьте здоровы. Хорошего Вам пути!

Ваш А. Чехов.

На обороте: Его высокоблагородию

Владимиру Николаевичу Давыдову.

Чехову М. П., 14 и 15 или 16 марта 1888

388. М. П. ЧЕХОВУ*

14 и 15 или 16 марта 1888 г. Петербург.

Пишу сие в редакции «Нов<ого> времени». Только что вошел Лесков. Если он не помешает, то письмо будет кончено.

Доехал я благополучно, но ехал скверно, благодаря болтливому Лейкину. Он мешал мне читать, есть, спать… Всё время, стерва, хвастал и приставал с вопросами. Только что начинаю засыпать, как он трогает меня за ногу и спрашивает:

— А вы знаете, что моя «Христова невеста»* переведена на итальянский язык?

Остановился я в «Москве», но сегодня переезжаю в редакцию «Нов<ого> вр<емени>», где m-me Суворина предоставила мне 2 комнаты с роялью и с кушеткой в турнюре. Поселяюсь у Суворина — это стеснит меня немало.

Сухари отданы Александру. Семья его здрава, сыта, одета чисто. Он не пьет абсолютно, чем немало удивил меня.

Идет снег. Холодно. Куда ни приду, всюду говорят о моей «Степи». Был у Плещеева, Щеглова и пр., а вечером еду к Полонскому.

——

Я переехал на новую фатеру. Рояль, фисгармония, кушетка в турнюре, лакей Василий, кровать, камин, шикарный письменный стол — это мои удобства. Что касается неудобств, то их не перечтешь. Начать хоть с того, что я лишен возможности явиться домой в подпитии и с компанией…

До обеда — длинный разговор с m-me Сувориной о том, как она ненавидит род человеческий, и о том, что сегодня она купила какую-то кофточку за 120 р.

За обедом разговор о мигрени, причем детишки не отрывают от меня глаз и ждут, что я скажу что-нибудь необыкновенно умное. А по их мнению, я гениален, так как написал повесть о Каштанке. У Сувориных одна собака называется Федором Тимофеичем, другая Теткой, третья Иваном Иванычем.

От обеда до чая хождение из угла в угол в суворинском кабинете и философия; в разговор вмешивается, невпопад, супруга и говорит басом или изображает лающего пса.

Чай. За чаем разговор о медицине. Наконец я свободен, сижу в своем кабинете и не слышу голосов. Завтра убегаю на целый день: буду у Плещеева, в Сабашниковском вестнике*, у Полонского, у Палкина и вернусь поздно ночью без задних ног. Кстати: у меня особый сортир и особый выход — без этого хоть ложись да умирай. Мой Василий одет приличнее меня, имеет благородную физиономию, и мне как-то странно, что он ходит возле меня благоговейно на цыпочках и старается предугадать мои желания.

Вообще неудобно быть литератором.

Хочется спать, а мои хозяева ложатся в 3 часа. Здесь не ужинают, а к Палкину идти лень.

Честь имею кланяться. Поклоны всем.

Votre à tous А. Чехов.

Писать лень, да и мешают.

Ночь. Слышен стук бильярдных шаров: это играют Гей и мой Василий. Подойдя к своей постели, я нахожу стакан молока и кусок хлеба; голоден. Ложусь и читаю отрывной календарь «Стрекозы».

Вот и всё умное и великое, что успел я совершить по приезде в С.-Петербург.

Лазареву (Грузинскому) А. С., 22 марта 1888

389. А. С. ЛАЗАРЕВУ (ГРУЗИНСКОМУ)*

22 марта 1888 г. Москва.

22 м. Москва.

Милейший Александр Семенович (надв<орный> советник)! Для Вас представляется возможность работать в «Петерб<ургской> газете». Если Вы согласны (наверное, да), то поспешите написать Лейкину приблизительно следующее:

«Чехов писал мне, что Вы согласны взять на себя труд познакомить меня с „Пет<ербургской> газ<етой>“ и порекомендовать меня ей для понедельников. Благодаря Вас за любезность, я спешу воспользоваться и проч. и проч.». Что-нибудь вроде. Полюбезнее и официальнее. Само собою разумеется, что, начав работать в «Газете», Вы утеряете необходимость мыкать свою музу по «Развлечениям» и проч.

В Питере я прожил 8 дней очень недурно. Останавливался у Суворина: разливанная чаша… Суворин замечательный человек нашего времени.

Буду рад, когда Вы напишете субботник. С Голике не говорил о Вашей книге, ибо он не был на вокзале среди провожатых. Впрочем, успеется.

Печатаем 2-е издание «Сумерек»*, новую книгу* и детскую книгу «В ученом обществе»*.

Будьте здоровы.

Ваш А. Чехов.

Хлопову Н. А., 22 марта 1888

390. Н. А. ХЛОПОВУ*

22 марта 1888 г. Москва.

22.

Уважаемый Николай Афанасьевич! Я прочел Ваш рассказ* вчера, когда получил: за 1–2 часа до отхода поезда*. Двух последних страничек я не прочел — было некогда, — но нахожу, что он лучше* «Одиннадцатого». Я отдал его в собств<енные> руки Суворина. Сей последний обещал прочесть его в самом скором времени.

Теперь об «Одиннадцатом». Вот Вам выписка из письма старика Плещеева: «Это рассказец, написанный не без юмора и который бы можно напечатать в „Сев<ерном> вестн<ике>“, но там столько маленьких рассказов лежит — целый ворох, — что неизвестно, когда бы он пошел. Может быть, через полгода, через год, а автору это, вероятно, было бы не на руку?»

«Одиннадцатый» теперь у Буренина*.

Вот и всё, что мне известно. Вашему желанию работать в Питере я радуюсь и в свою очередь искренно желаю успеха и побольше настойчивости в этом направлении… Были бы упрямство и настойчивость, поменьше малодушия перед неудачами, и дело Ваше пойдет на лад — готов ручаться, ибо Вы талантливы.

Простите за мораль Вашего доброжелателя.

А. Чехов.

* т. е. написан лучше

Чехову Ал. П., 24 марта 1888

391. Ал. П. ЧЕХОВУ*