Высохшее сердце - Абдулразак Гурна

силы хоть на какую-то работу. Когда он поднимал чашку, рука у него дрожала, и он больше не был способен на безграничное добродушие, свойственное ему в прежние времена. Он чаще впадал в раздражение, хотя сердился в основном на себя и изредка на Марджори. Плакал он теперь тоже из-за любого пустяка. Увидев у него в глазах слезы, я старался поскорее отвернуться, чтобы не заплакать самому. Он выглядел утомленным, и разговаривать с ним стало трудно, потому что он не мог сосредоточиться на одной теме. Он говорил, что иногда, проснувшись утром, не понимает, где находится. Он снова и снова возвращался к тяготам своих давних морских путешествий, а потом к долгим годам жизни в Англии, вспоминая, как он трудился в любую погоду и скитался по общежитиям и переполненным съемным квартирам — скотское существование, говорил он, — пока Бог не осы́пал его благодеяниями и не послал ему Марджори. Он перескакивал с эпизода на эпизод, иногда злясь на себя за то, что не может вспомнить какое-нибудь имя или место или путает одно событие с другим. Он сокрушался, что не исправил старых несправедливостей, пока у него еще были силы. Когда я спрашивал у него, что это за несправедливости, он молчал.

— Вы думаете о доме? — как-то спросил я.

Некоторое время он молчал, а я не повторял вопроса. Потом он ответил:

— Мой дом здесь.

Я заглянул к нему через несколько дней после того, как получил от матери письмо с известием, что ей пришлось опять съездить в Дар на новое обследование. В этот раз он был таким же, как прежде: смеялся, вспоминал случаи из своей биографии и давал советы. Я упомянул о письме матери, потому что мистер Мгени поинтересовался ее здоровьем.

— Что у нее подозревают? — спросил он.

— Она не сказала, — ответил я. Раньше я уже признавался ему, что она проходит обследования, но он не всегда помнил, что ему говорили. — Вы же знаете, люди стараются скрывать свои болезни.

— Только не от родного сына. Позвони ей. У тебя ведь теперь есть телефон. Позвони, потому что она этого ждет, — сказал мистер Мгени, вдруг рассердившись на меня, как настоящий дядя.

Когда я жил с дядей Амиром и тетей Ашей, они регулярно звонили моей матери и в какой-то момент обязательно подзывали меня, чтобы я тоже обменялся с ней парой слов. Она ненавидела телефон — я знал это с давних пор, тоже ненавидел его и не хотел слышать по телефону ее голос. Но после того, как меня изгнали из дядиного Эдема, я не звонил, поскольку опасался, что трубку возьмет тот человек, а с ним у меня не было желания говорить.

Да, теперь у меня в квартире был телефон и номер матери лежал рядом с ним, однако я все еще не мог заставить себя позвонить ей. Это было одной из причин моей вечной тревоги, но я не знал, что ей сказать. Телефон представлялся мне средством, которое пускают в ход, когда нужно срочно передать какое-то сообщение, но ничего срочного у меня не было. Я не говорил с матерью несколько лет и не знал, с чего начать. И потом, трубку по-прежнему мог взять он. Но в тот воскресный вечер, терзаемый чувством вины и пристыженный мистером Мгени, я все-таки позвонил домой. Я набрал номер и через несколько гудков уже собрался было положить трубку с облегчением, но тут мне ответили. Я услышал голос, который не мог принадлежать никому другому.

— Алло! — Это был он. Не дождавшись моего отклика, он продолжал: — Нани уйу?[55] Алло, это международный звонок? Вы меня слышите?

Я повесил трубку. Голос был сильный и уверенный, самый подходящий для человека с толстой шеей и крепкими руками. Мне следовало отозваться и попросить ее к телефону. Надо было поступить как взрослому мужчине, не пасующему перед житейскими трудностями, а не кидаться наутек, как ребенок. Я пытался забыть об этой неудачной попытке, но не мог превозмочь стыд. Воспоминания о ней не давали мне покоя несколько дней.

Спустя пару недель, тоже в воскресенье, я опять пришел на обед к мистеру Мгени, и он спросил, поговорил ли я с матерью насчет обследования. Я соврал, что звонил, но мне никто не ответил.

— Ты пробовал только один раз? — спросил он. Я промолчал. — У тебя с собой ее номер? Не упрямься. Иди и позвони ей сейчас. По нашему телефону.

— Я потом позвоню, — сказал я.

— Дай мне номер, — потребовал он. — Я сам позвоню ей и скажу, что ты неблагодарный сын и никчемный племянник.

— У меня нет с собой номера. Я потом позвоню, — сказал я. Должно быть, он мне поверил, потому что немного позже забылся настолько, что даже потрепал меня по колену.

На свадьбе у Фредерики он был почти таким же, как в прежние времена, сиял улыбкой и даже вышел из-за стола, чтобы сделать пару танцевальных движений, когда для него поставили Ната Коула. Иногда я виделся с Фредерикой на работе, и она всегда сообщала мне новости о родителях. Когда она вышла замуж, у нее появилась новая манера говорить со мной — слегка игриво, но с неприкрытой уверенностью, точно взрослая женщина, поддразнивающая мальчишку. Я вспомнил, что несколько лет назад со мной точно так же разговаривала Фрэн, подружка Питера. Интересно, куда она подевалась — уехала с Питером? И что случилось с ним там, в его обновленной Южной Африке?

Мистер Мгени умер на втором году моего пребывания в Патни, и я приехал на его похороны в часовню крематория в Стретэме. Марджори попросила меня прочесть что-нибудь связанное с родиной мистера Мгени и средой, в которой он вырос, и я прочел Фатиху, а после нее еще Ихлас[56], потому что не знал никаких заупокойных молитв, как, наверное, и сам мистер Мгени. Я написал матери, что мистер Мгени умер. Я уже несколько раз писал ей о нем — о том, что мы с ним оба говорим на суахили, и о том, как я помогал ему в работе и как меня всегда привечали у него дома. Когда он скончался, у меня было чувство, что мать знала его и потому ей нужно сообщить о случившемся. Я написал: жаль, что, когда понадобилось прочесть по нему молитву, для этого не нашлось никого более подходящего, чем я, а все, на что меня хватило, — это Фатиха и самая короткая сура в Священной книге, но я не думаю, что из-за этого он сильно расстроился