Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко

она увидела, как высоко-высоко-высоко медленно-медленно-медленно движется по тротуару вдоль тридцатого дома прилично одетый прохожий с красными розами в целлофане, как неторопливо оборачивается он в их сторону и как неспешным вихрем летит с ледяной горы, почти не касаясь её ногами, разматывая в полёте мохеровый шарф, как его руки высвобождаются из рукавов дублёнки, и как взлетает в воздух пыжиковая шапка, и тёмно-синим флагом реет пиджак в полоску, и как, оставшись в жилете, прохожий бросается в воду и поднимает беззвучно сноп леденящих брызг.

В ушах зазвенело, и только тогда Аня вдруг поняла, что вопит во всё горло, и их заложило от крика.

Сперва он вытащил Катю, велел ей раздеться, а Ане замолчать и не шевелиться.

Как под гипнозом, Аня смотрела не шевелясь на совершенно голую Катю, босыми ногами стоявшую на снегу. Компактное тельце, спрятанное обычно под слишком большим для неё школьным платьем, которое Катя донашивала за сёстрами, вдруг оказалось сверх ожиданий оформленным, почти женским. Коричневые соски, сморщенные от холода, напоминали сухой инжир и были такими большими, что делалось стыдно. Не вспомнив прикрыться, Катя дрожала и тонко, обрывисто выла. Плечи её инстинктивно ссутулились. Мускулистые руки, покрытые тёмным пушком, длинные по-обезьяньи, свисали вдоль тела беспомощно и покорно. Курчавая, очень густая шерсть внизу живота зябко нахохлилась. Аня смотрела, как, отводя глаза, прохожий накинул Кате на шею шарф, надел на неё пиджак и завернул в дублёнку. Потом осторожно, стараясь не замочить, снял со льдины Аню и бережно, как вазу, поставил на берег рядом с подружкой. Чувствуя за собой грешок, Аня собрала разбросанные цветы и связала в узел мокрую кошкинскую одежду. Пионерский галстук так и не нашёлся.

Кошкину, упакованную в дублёнку, прохожий, как ковёр после зимней чистки, взвалил к себе на плечо и потащил домой к матери – собственной, поскольку дать свой адрес Катя отказалась наотрез. У мамы прохожего был день рождения, как он сам пояснил немного растерянно. Он, собственно, шёл к ней в гости…

А тут Аня с Катей. Терпят крушение.

Пока её несли, Кошкина обеими руками держала розы, свисая с плеча вниз головой. Словом, вышло так, что в этот день она с корабля попала прямо на бал, натурально.

Аня, немного завидуя, шла по пятам чуть поодаль, пока кровавый след из лепестков не свернул налево в подворотню дома № 30. Ей было нужно дальше – мимо ларька с мороженым, к подземному переходу, но у арки Аня вдруг остановилась. Назойливое чувство, что она что-то упустила из внимания, словно пригвоздило её к месту.

Аня полезла проверить карманы – мокрые варежки были на месте. Фантик с Незнайкой от мятной жвачки. Дежурная двушка, если понадобится позвонить. Шапка с помпоном – на голове. В одной руке портфель, в другой мешок со сменкой. Ключи, как всегда, на шее. Аня огляделась, но не обнаружила вокруг ничего достойного внимания. Подняла глаза. В сером мутном небе было пусто.

Посмотрела под ноги.

Прямо перед ней между лепестков одиноким солнышком тускнела белая монетка, видимо, выпавшая из кармана Катиного спасителя. Хватит на эскимо!

Так что Ане тоже повезло в тот день – а не только Кошкиной.

13

Незадолго до этих событий, в начале зимы, тем же составом участников в заграждении Зоны была обнаружена брешь. Взвесив, как обычно, за и против, решили, что стоит рискнуть: в полусотне метров, за вторым мостом, дразня воображение, стояла на приколе списанная баржа.

Целью экспедиции был трюм. Он состоял, как выяснилось, из нескольких узенькими коридорами связанных помещений с круглыми иллюминаторами. Можно сказать, даже залов: тогдашний их рост, особенно Кошкиной, вполне мог допустить подобную гиперболу. Увиденное в трюме их ошеломило и в каком-то смысле определило Анину дальнейшую судьбу. Аня твёрдо решила, что станет писателем. Или, в самом крайнем случае, иногда художником – если для описаний не хватит слов.

Когда тебе одиннадцать и ты, захлёбываясь вдохновением, пишешь в секретной тетрадке правдивый рассказ о том, как, одолев все преграды, попал в ледяные чертоги, то можешь без мук выбрать подходящие к такому случаю слова, самые звонкие и ослепительные, нисколько не стесняясь своего бесстыжего восторга. Ничто тебя не страшит! Ты переполнен могуществом, ты безгранично свободен, азартен, весел и прав – как Бог, говорящий, чтобы стал Свет. Ты просто сидишь с ногами на стуле и пишешь как есть – Алмазный каскад! Лучезарный дворец! Радужное сияние! – потому что каких-то пару часов назад видел всё это собственными глазами.

Единственным домыслом в этом правдивом рассказе была рыбка с алыми плавниками (Scardinius erythrophthalumus[69], описанная Аней по маминому “Атласу пресноводных рыб Средней полосы”), которая вмёрзла “в хрустальный пол”, иначе как объяснить, что пол был прозрачный до самого дна? Прочее, как то: “ледяные сталактиты, свисающие с потолка волшебными сводами”, “покрытые искристой изморозью стены” и тому подобное – было чистой правдой. Потому что потолок у трюма был – дырявый, как решето; бесснежный декабрьский день – по-московски солнечный и морозный; Зона – Запретная. И оттого там сама по себе народилась на свет, самовозникла ни для кого не предназначенная Красота, и не забреди они туда с двоечницей Кошкиной, у которой были две старшие сестры и мать-уборщица, пьяница-отец и всегда сухие, в кровавых трещинках губы, руки все в царапинах и цыпках, вязаная шапка, сползавшая на глаза, но зато САМЫЕ ДЛИННЫЕ В КЛАССЕ РЕСНИЦЫ, – возможно, Её вообще никто никогда бы не обнаружил.

Из дальнего конца Запретной Зоны донёсся одинокий собачий брёх, с готовностью подхваченный другими голосами. Сощурившись от удовольствия, маленькая Кошкина, еле различимая в своей огромной шубе, тянулась языком к свисающей сосульке. На щеке у неё отблеском чуда дрожал разноцветный блик. У Ани дрогнуло сердце, и спазм пробежал от горла до живота. Этот всегда одинаковый позывной мог предвещать и острое счастье, и подступающую опасность. И то, и другое она ощущала как разновидность тревоги. Не говоря ни слова, Аня схватила Кошкину за пустую манжету и потащила к выходу. Назавтра брешь оказалась снова затянута проволокой. Но оставалось ещё одно приключение, которое Аня по некоторым причинам откладывала на осень.

14

До осени было полгода и перед ней ещё целое лето, а значит – лагерь и море. В этот раз летом вместо “Дзержинца” дедушка Василий выкупил для Ани путёвку в “Огонёк”, где вполне могла найтись искомая бесстыдница, которой так фатально не хватало Аниному Саду.

Под номером семь лагерь занимал почти всю улицу Павлика Морозова в Евпатории. Скромно утаивая причастность к самым секретным сферам, он прикрывался,