Виталий Рапопорт - Лучший дом на деревне

Согласилась Настя, куда деваться. Иначе землю урезали бы вдвое. Стала она ходить на работу в колхоз. Платили натурой: капусту выдадут, моркови, ржи, а денег мало получалось -- когда 10 копеек на трудодень, когда 15. Осенью продавала Настя картошку со своего участка, еще корова у нее осталась. Тем и жила. Работала с утра до вечера, а денег -- только, чтобы по миру не пойти. Цены стали -- не дотянешься.

Дворкин не забывал Настю: где можно, подкинет, подскажет. Переплела их судьба, но перегородка оставалась. Тонкая, тоньше бумаги, а нарушить не решались. От Михаила пришло письмо. Жил на спецпоселении в Коми, писал, что здоров, валит лес. Потом стало глухо. Дворкин женился на учительнице, жил по-старому в Орлове, каждое утро ему подавали колхозную лошадь. Умер Настин отец, мать дом продала, уехала жить к старшей дочери. Война нагрянула и ушла, от Михаила не было вестей. Дворкин пришел из армии, опять председателем сделался. Иногда заходил.

Уходил Настин бабий короткий век. Кто она была: при живом муже вдова? Или уже не было Михаила, может на войне его убили. Общественное мнение в деревне сохранило память про то, как Акимов и Ваштрап с Судницыным упекли Мишку Кузнецова в Соловки, чтобы дом забрать, да не вышло по-ихнему. Для Насти это было слабое утешение. Жениться на ней, раскулаченной, с двумя детишками, охот-ников не находилось, а тех, кто хотел просто так, она отваживала. Так и жила бобылкой.

Сыны подрастали. Старшего она стала брать с собой на работу в колхоз. В школу он походил семь годков, дальше не захотел. Был непутевый, подворовывал. Настя надеялась: скоро ему в армию. Вышло не так. Васенька украл мешок повала, всех дел на тридцатку, но дали ему три года. Тогда она пустила жильцов, нас то есть. Хотела пустоту заполнить, еще деньги, две сотни в месяц. Младший не воровал, но учиться тоже не хотел, целыми днями гонял голубей. Замашками пошел в отца, любил прифрантиться. Мода пошла, чтобы чуб завивать щипцами у парикмахера, на затылке кепка с разрезом, костюмные брюки заправлены в сапоги, только не бутылками, а в гармошку.

Отец получил комнату в заводском поселке. Мы съехали, но я не забыл Настю. Если случалось проходить мимо Саларьева, заглядывал. Мы садились пить чай, Настя рассказывала. Васенька пришел из заключения, женился, на заводе работает в Баковке. А Шурка -- сидит. В армию его не взяли, дали отсрочку из-за шумов в сердце. Он устроился слесарем в автобусный парк. Так многие делали из деревенских: дорога выходила бесплатная. По воскресеньям стали к нему приезжать дружки из Москвы, играли в футбол, выпивали и по девкам. Один раз у них вышла драка с румянцевскими, одного убили ножом. Все были пьяные без памяти, но кто-то показал на Шурку. Ему дали восемь лет, прочим драчунам по четыре. Сколько их было таких подмосковных историй. Не успел в армию -угодил в тюрьму.

Прошло еще несколько лет. Попав в Саларьево, я завернул к кузнецовскому дому, а дверь забита досками накрест. Я толкнулся к соседке. Она узнала, в дом впустила и заговорила охотливо: Померла Настя, летошный год после Троицы померла. Пришла с автобуса, только на крыльцо, тут ее схватило. Такая, знаешь, несчастливая болезнь. -- Инфаркт, что ли? (У меня слово было на языке, двумя месяцами раньше от этого умерла мама). -- Во-во, нефарт, так и сказали. Я толком сама не знаю, что такое. -- Разрыв сердца. -- И то правда. Ей помогли в дом взойти, уложили, а утром заглянули: она лежит холодная, царствие небесное. -- Кто хоронил-то, Василий? -- Неужели! Энтот узнал, председатель прежний, Дворкин, он в Кунцеве должность получил. Приехал, все устроил. Ее на колхозный счет похоронили, как она больше всех трудодней вырабатывала. Ты тоже скажешь: Васька. Он на похороны еле поспел.

Я вышел на улицу. Палисадник кузнецовского дома был весь в зелени. День выдался хороший, по-майскому ясный. Дом стоял стройный, ладный. Все еще лучший дом на все Саларьево.

26 июля 1987г. -- 14 февраля 1991г, Нью-Йорк.