Не говори маме - Саша Степанова

     Приходи.

     Будешь мириться с ним?

Как ты это себе представляешь?

     Приходи, мы пока сидим. Все немного в шоке от магии.

     Он реально затирал девчонкам, что он король и колдун?

Увы.

Насчет кафе я пас. Не обижайтесь. Много дел.

Я открываю ящик письменного стола, в котором должен лежать дневник Марта, но его там нет.

* * *

Как же она орала. Никогда ее такой не видела. И «зачем ты притащила в дом эту дрянь», и «мы договаривались, что я о нем не услышу» – последнее, кстати, несправедливо, потому что тетя Поля действительно ни разу не слышала от меня ни о Марте, ни о том, что с ним связано. Объяснять ей про подкаст и его важность для меня можно было даже не пытаться. Дневник так и не вернула. Сказала, что порвала и выбросила в уличный контейнер. Так я лишилась своих «уникальных материалов». Лежала без сна, смотрела в потолок и думала: ладно, пусть. Зато я наконец перестану туда возвращаться. Сотру все голосовые. Однако у моей истории другой финал. Саня Сорина, написавшая огромную статью о «санитарах», не смогла отыскать сына Рушки. Но у меня есть шанс. И даже повод для встречи: два года. Скоро будет два года, как не стало папы. Если Константин Гнатюк все еще живет в бабушкиной деревне в том же самом доме – я его найду.

Подкаст подарил мне больше, чем я рассчитывала, – и это вовсе не про количество прослушиваний. Даже не про последний выпуск. Я смотрела на них, этих убитых людей, и они стали близкими для меня. Смотрела на Марта – и он отдалился, спрятался за их спинами: я его не знала. И на себя смотрела тоже. Так долго и пристально, что увиденное перестало меня пугать.

* * *

О бойкоте становится ясно на следующий день. Джон в колледже не появляется. Ильи тоже не видно. Стася грустит в одиночестве, и над ней словно навис невидимый колпак: даже когда она идет по оживленному коридору, никто не приближается к ней вплотную. Незнакомые ребята подходят, чтобы похлопать меня по плечу. Девушки молча берут за руки и сразу же отпускают. Обычно чужие прикосновения выбивают меня из колеи, обняться и поплакать – совсем не моя история, но сегодня они не раздражают. Наоборот: кажется, будто все эти руки принадлежат одному родному человеку, приподнимают меня над полом и покачивают.

Я подхожу к ней на улице. Она курит, я тоже достаю свой айкос и встаю рядом – нет никаких воображаемых колпаков, ничего такого, что пружинисто оттолкнуло бы меня в сторону.

– Стась, а где Джон?

Тут у нее начинают дрожать губы, и сама она кривится – совсем как мой племянник Митя, прежде чем открыть рот и призвать на помощь весь мир.

– Не произноси его имя!

Пока что я не вполне понимаю посыл этой фразы: потому что он мудак или потому что я?

– Ему из-за тебя очень плохо. Он, может, вообще сюда больше не вернется.

Значит, все-таки я.

– Ты ему жизнь сломала.

– А он тебе – нет? – спрашиваю я тихо. – Кате? Вике? Мне? Нет?

– Зачем ты вообще к нам приехала? – давится она словами. – Без тебя все было хорошо.

– То, что было, Стась, называется абьюз. Насилие, если по-нашему. Неужели ты не понимаешь?

Грызет ноготь, смотрит прямо на меня – тушь осы́палась и лежит под ее глазами неопрятной грязью.

– Чего ты к нам пристала? Вали обратно в свою Москву. Ты здесь никому не нужна.

– Не тебе решать.

Слова в ней заканчиваются. Она с силой толкает меня в грудь обеими руками: если бы не стена, я вряд ли устояла бы на ногах – и бежит, придерживая висящую на плече сумку. Та нелепо болтается у нее за спиной.

Я делаю несколько шагов к крыльцу. Телефон сигналит о входящем сообщении. Наверняка Маша: мы должны были встретиться после занятий с ней и несколькими студентами, которых я не знаю, но они хотели бы познакомиться. Нет, не она.

«Я тебя жду».

Ни в какой гараж я, разумеется, не собираюсь. Ничего интересного Джон мне сообщить не может.

«Я даже последнего разговора не заслужил?»

Еще шаг. Засунь свои манипуляции себе в…

«В смысле – последнего? Ты уезжаешь?»

Джон набирает сообщение. И стирает, кажется. Я уже почти готова засесть в читальном зале до появления Маши, но тут он наконец определяется с формулировкой.

«Можно и так сказать».

Ладно, черт с тобой. Будет тебе последний разговор. Надеюсь, десяти минут хватит. Я отправляю Маше сообщение, что иду в гараж, жду с минуту, чтобы убедиться, что оно прочитано, но она, видимо, пока занята, прочтет позже.

В последний раз я ходила этой дорогой, когда драила чертов сарай в надежде, что туда придут люди, и будет играть музыка, и мы с Джоном постоим рядом с улыбочками, как добродушные хозяева. Когда мы еще не знали, чем все обернется. Дырявый мост, знакомая колонка, дверь вагончика открыта нараспашку – я вижу это издалека.

Черные стены больше мне не нравятся. Действительно как в гробу. Или как после пожара. Джон сидит на своем диване мрачнее тучи. Даже головы не поднимает. Зато ко мне оборачивается Илья, который до этого исполнял перед Джоном странные прыжки.

– Ну наконец-то, – жеманно тянет он бабьим голосом. – Ты его обидела! Проси прощения!

– Преля, отстань от человека, – подает голос Джон и машет рукой, словно отгоняет муху. – Она гораздо смешнее тебя.

Его слова заставляют Илью ссутулиться и отступить в темноту угла. Я слышу, как он неразборчиво оттуда пришептывает, но не разбираю слов. И мне не по себе. Его лепет звучит как заклинание.

– Выпьешь? – Джон протягивает откупоренную бутылку «Сиббиттера», которая уже была у него в руке. Я качаю головой. Он издает звук, похожий на смешок. – Хочешь долго жить? Ну ладно. Есть тоник. Преля, подай.

Тот бросается к тумбочке, едва не спотыкаясь от желания угодить. Принимать внутрь что-то взятое из его рук – так себе идея, однако то, что моя страсть к тонику не осталась незамеченной, впечатляет. К тому же во рту действительно пересохло. Джон салютует мне бутылкой. Моя не открывается. Некоторое время он с интересом наблюдает за моими потугами, а затем скручивает крышку сам.

Я выхлебываю половину. Вкус немного странный. Знакомая горечь с еще одной, незнакомой. Запоздало пытаюсь понять, действительно ли Джон открыл бутылку только что или сделал это раньше, а потом плотно закрутил крышку. Не понимаю.

– Отлично, – кивает Джон и светлеет лицом. – Ну что, сбылось твое желание?

– Какое?

– То, которое ты загадала на рельсах. Сбылось же?

Его голос разносится так, словно вокруг гораздо больше места. И мы не внутри списанного вагона, а в…

Тронном зале. Я трясу головой, чтобы прогнать наваждение.

– Вот и наши сбываются. – Он полулежит на диване и болтает ногой в белой кроссовке. Вверх-вниз. Вверх-вниз. – Всегда.

– Ты это к чему?

Пить хочется еще сильнее, язык липнет к нёбу. Он тоже будто увеличился в размерах, как и этот вагончик. Я никогда не принимала наркотиков, но сразу понимаю, что это они. Слишком незнакомые ощущения – не спутать.

– У Прели тоже есть одно желание. Самое заветное, но он не знает, как тебе о нем сказать. Преля, может, скажешь ей?

– Гы-ы, – отзывается тот из темноты.

– В общем, он мечтает связать тебя и трахнуть.

Перед моими глазами мелькает тень. Здесь есть кто-то еще. Я пытаюсь повернуть голову, но ничего не получается. Мне кромешно плохо.

– Стейс, запри дверь. Останься, если хочешь. Преля, она готова. Давай.

Я не чувствую ладоней и пальцев. В гортани тоже анестезия.

– Джон, че ты гонишь, – с улыбочкой тянет Апрелев и не подходит.

– Илья. – Мой голос выходит из замороженного горла с жутким хрипом, онемение охватило переносицу и уже подбирается к ноздрям. Я не помню, как произносить слова, которые знаю. – Твыа… ма…

– Ты дрянь, – усмехается Джон. – Не хочу к тебе прикасаться. Ты дала Преле. Че, как он, кстати? Ладно, сейчас узнаем. Ты так на него смотрела… На моего гаера. С первого дня. Прям жрала глазами. Понравился? А Терпигорев что говорит? Или он еще не знает? Преля, иди к ней, чего ты там прилип.

– Джон, да я ниче…

– Ты нагнал про секс,