Крылья ужаса. Рассказы - Юрий Витальевич Мамлеев

с виду нормальный, но на самом деле выходец из другого мира, весьма жутковатый дух, вселившийся в человеческое тело. Четвёртый (он угрюмо ходил по комнате) – медведь, бывший когда-то в предыдущем воплощении и в других мирах существом, наделённым разумом, но преступником, прошедшим через ад и вышедшим оттуда в обличье медведя.

И вот все они собрались в комнатушке средних размеров, обитой дорогой вагонкой, с выходом на террасу. Одно окно смотрело в сад с роскошными кустами сирени. В саду лихо пели птички. Был полудень, полувечер.

В углу комнаты приютился телевизор, старый, чуть ли не хрущёвских времён, и на его экране отражалось какое-то научное заседание. Толстый академик бубнил что-то о человечестве. Но звук был приглушён, так что он не мешал нашим собеседникам. Они сидели за старомодным круглым столом в центре комнаты, на столе пыхтел дедовский самовар, рядом – чашечки, блюдечки и варенье. Кресло медведя пустело, а он, как уже было упомянуто, мрачновато ходил вокруг стола, поворачивая морду в углы. У входа протянулся книжный шкап. Книги были в основном по философии.

Человек, мужчина «с виду нормальный» (его называли Павлуша), вынул потёртую колоду старинных карт – они были весьма необычные.

– Ну что ж, погадаем, господа, – произнёс он.

Все вдруг замерли. А из уст трупа раздался свист, в котором различимы были слова:

– О чём будем гадать? О прошлом или о будущем?

– Заглянем сначала в прошлое, в предыдущие жизни в других мирах, ибо здесь повторений не бывает. Может быть, кто-нибудь серьёзно подзабыл их… Тогда напомним, – улыбаясь, произнёс Павлуша.

Урод неодобрительно покачал одной головой, другая же его голова, напротив, согласилась. Медведь чуть-чуть привстал на задние лапы, но на это никто не обратил внимания. Труп засопел и вздрогнул.

Павел начал раскладывать свои нечеловеческие карты со странными фигурами на них и звёздным небом.

Наступила тишина. Медведь покорно опустился на лапы и застыл.

– Сначала гадаю о прошлом Арнольда и Эдуарда, – промолвил Павлуша, указывая на урода. – Хотя речь идёт не о нашем мире, буду говорить в человеческих выражениях и формах, иначе ничего не понять… Начинаем… Так… Да… Да… – тихо продолжил он и погрузился в себя. Потом пробормотал: – Космический указатель идёт направо… Богиня звезды… Над головой… Цвет ада… Хорошо, хорошо… Круг голодных духов… Так, так… Ну, молчу, молчу… А теперь всё ясно… Говорить? – обратился он к уроду.

В ответ два глаза на лицах того наполнились слезами, третий остался равнодушным, а четвёртый смеялся нежно-голубым дымчатым смехом.

Павел оценил этот смех как согласие.

– Дорогой друг, – торжественно обратился Павлуша к двухголовому, который даже похорошел на одно мгновение, – напоминаю вам вашу предыдущую жизнь. Повторяю, буду выражаться по-человечески, насколько могу. Вы, Арнольд, – обратился он к левой голове, – были по земным понятиям плотоядным чудовищем, но в реалиях того мира, где вы пребывали, вполне нормально-заурядным существом. Даже милым, не без слезы. Эдик, – гадатель бросил взор на правую голову, – жил там же, в той же реальности, что и вы, Арнольд. Вы полюбили друг друга с невиданной вселенской яростью. Всё было забыто ради этой любви, даже поклонение богам бреда, которым вы обязаны были поклоняться, живя в том мире, и что соответствовало вашей природе тогда. Вы также отказались от помощи высших чудовищ. Ваша любовь не знала конца, и теперь – здесь на Земле – вы пожинаете её плоды, вы неразлучны, вы слились, вы слиплись, – вдруг взвизгнул Павлуша. – Такова ваша карма.

Вдруг левая голова вспыхнула, покраснела и плюнула в правую голову, но, поскольку тело было, по существу, единым, левая голова, Арнольд то есть, почувствовала, что плюнула в самоё себя.

– Браво, браво! – захохотал труп. – Вот ведь как всё мудро устроено во Вселенной.

– Не ёрничайте, мой ангел, – прервал его Павлуша. – Не думаю, что вам будет приятно выслушивать ваше прошлое.

Труп присмирел. Был он синеват, в каком-то диком мундире, и трупные пятна явственно виднелись на его лице. Но некая сила вдохнула в него то, что в просторечии называется жизнью, и труп мог рассуждать, даже покрикивать. Глаза медведя вдруг осмыслились, словно сквозь звериность глянул призрак его прежнего преступно-разумного воплощения. Арнольд и Эдуард смутились и, сдержавшись, приступили к чаепитию. Одна голова подносила ко рту чашку, другая откусывала сахарок. И была во всём этом какая-то тайная гармония.

– Ну-с, с вами пока всё, – вздохнул Павел. – Мне, господа, действительно жутко бывает вспоминать некоторые свои жизни – и волосы у меня встают дыбом при этом. Внутрь кожи причём. В отличие от вас я их прекрасно помню, без всякой магии и гадания… Ну-с, приступим к трупу. – Он посмотрел на синеватого в человечьем мундире. (Условно будем называть труп Евгением. Имя благозвучное.)

Павлуша, то есть жутковатый дух, воплощённый в человека, стал испытывать свои карты.

Минут через двадцать он облегчённо вздохнул.

– Ну что ж, подведём итоги. Женя, – обратился он к трупу. – Что ж ты так сплоховал-то, а, Жень? Рассказать? Что краснеешь как рак, а ещё труп? Валерьянки, что ли, поднести? А то, я гляжу, в обморок скоро упадёшь. Милый…

Труп захрипел, изо рта выползла чёрная, как смерть, слюна, один глаз закрылся, другой обезумел, и из прогнившего рта раздался испуганный хруст:

– Не говори, не говори…

– Как это не говори? Многого хочешь! – Но Павлуша всё-таки задумался.

Глаза у Паши были совершенно нечеловечьи, при общей нормальности всей фигуры и телодвижений. Ненашесть глаз выражалась в отсутствии всякого выражения в них, кроме одного бесконечного и непонятного холода, отрицающего всё живое.

– Не говорить, – засомневался тем не менее Павел. – Тебе жалко себя? Ну-ну… А тебе понятно твоё настоящее, понятно, кто тобой управляет? Каков твой хозяин? Не дай Бог даже мне с ним встретиться. И почему он с тобой, с таким трупцом, связался? Зачем ты ему нужен? Вот это для меня тайна, Евгений, правду говорю, тайна… Не хрипи, не хрипи… Не скажу я о тебе ничего, и так уж помер, хватит с тебя. Хочешь незнания – бери его. Мне не жалко. Мне, Женя, на все эти ваши страдания наплевать. Не этого я хочу от вас.

И Павел внезапно замолчал.

Вдруг в тишине раздался голос одной головы (вторая молчала):

– А чего же ты хочешь от нас?

Дух помедлил.

– Ну хорошо, я скажу, чего я хочу от вас, – проговорил наконец Павел и произнёс дальше очень чётко и ясно в напряжённой тишине: – Я хочу, чтобы вы признали всем сердцем, что Бог жесток и несправедлив.

Медведь рявкнул, другие остолбенели, даже труп. Опять наступило молчание.

– Но ведь жизнь-то от Него, – робко прошипел труп.

– Ну и что? – ответил Павел. – И смерть тоже от него.

– Что вы нас в угол загоняете! – вдруг закричали сразу две головы. – Что вы здесь, в конце концов, богохульством занимаетесь? Мало того, что вы и так нас опозорили, меня – Арнольда и Эдуарда, да ещё на труп нагнали страху… Да что же это такое, на Земле мы или в аду?!

– Да на кого же нам теперь надеяться?! – вдруг завыл непонятным голосом медведь, к которому внезапно вернулся прежний, уже как будто умерший разум. Только Павлуша мог понимать его речь. – Я лет восемьсот, наверное, – продолжал вопить он, – по здешним меркам провёл в аду, под Вселенной, в кромешной тьме и ненависти, все сны мои были в крови, я не знаю, где я и что со мной, и боли много было нетленной, вот что я выстрадал. И всё-таки я Его люблю, ибо от Него жизнь. Люблю, и всё… И теперь люблю.

Павел побледнел и ничего не возражал.

Медведь по-прежнему ревел:

– Да, я могу и рёвом славить Его. Я ничего не понимаю о творении, но я есть, даже в аду, и не сбивайте меня с толку, чёрт вас всех возьми, я был беспощадный преступник, да и пострадал за это, всё идёт по правилу, логично, а не по произволу, как хотите вы доказать, гадатель…

– Но вы страдали больше, чем сделали зла, – зная, что медведь поймёт его слова, сухо ответил Павел. – Больше!.. Справедливости нет. И кроме того, вы получили высший дар –