Спецпохороны в полночь: Записки "печальных дел мастера" - Лев Наумович Качер

А самое печальное на сегодня, как ни странно, — это упростившееся отношение к смерти, к обряду похорон, к своим человеческим обязанностям…

Разумеется, это правильно, что нынче никакой помпы не устраивают вокруг усопшего "начальника", все проходит спокойнее и достойнее, чем прежде. Лишние, по бумажке читанные речи пришлых "представителей горкома и других организаций", — и впрямь нонсенс.

Но, с другой стороны, мне видно, насколько бесслезнее проходит последнее прощание с усопшим в наше сумбурное время… Куда как меньше приходит к гробу и близких, и друзей… Не столь горячи речи… Чувствуется какая-то общая усталость и смиренность перед неизбежным.

Вполне вероятно, на общем настроении отражается и страх завтрашнего, невнятного, опасного дня, и бессилие перед волной преступности, захлестнувшей и страну, и столицу. Терзают душу абсолютная беспомощность перед наворотом непредсказуемых политических событий, перед распоясавшимися грабителями, алкоголиками, убийцами, перед вполне реальной угрозой не только для тебя, но и для твоих детей, внуков, родных, близких.

Я заметил — возвращаясь с кладбища и на поминках, люди сейчас более склонны размышлять о нелепостях и тяготах собственной жизни, чем жалеть покойного. Они чувствуют себя в капкане разного рода безысходностей… И, увы, все чаще приходят ко взаимному согласию, когда речь заходит о "загранке", о выезде туда на время или на постоянное место жительства.

Одним словом, дожили! Отечество не способно обеспечить безопасность собственных рядовых граждан. И если у нынешних властей, впрочем, как и у прежних, есть телохранители, а у преступников — оружие, то на что должен рассчитывать простой рядовой? На собственный крик: "Милиция!!!" А где милиция? Или же нынешний горожанин крепко верит в мужество первого встречного, готового защитить? Увы…

Мы изменились, и совсем не в лучшую сторону. И наши дети, внуки раньше нас поняли, как тягостна, оскорбительна, убыточна для души полная незащищенность перед преступниками всех мастей. И они, во всяком случае многие из них, хотят сегодня уехать "куда угодно" — лишь бы не бояться… в любую страну, где "загнивает капитализм"…

Преувеличение? Не так уж все худо? А вы расспросите молодых, и сами подивитесь, как часто их останавливает прямо в людном месте вооруженная шпана и совсем поблизости от милиционеров вымогает деньги, снимает джинсы, куртки… Даже на Пушкинской площади! Спросите, скольких из них избивали, калечили, чтобы раздеть, разуть…

И пройдитесь по кладбищам. Посмотрите на свежие могилы "невинно убиенных"… И вообразите только, сколько людей в нашей Москве пропадает "с концами"!

Слава Богу, кто-то хорошо придумал коварных инопланетян… Мол, они крадут "для опытов". Все милиции легче, все проще и не надо оправдываться!

Дожили, доперестраивались… и стала роковым местом столица, Москва. Что же дальше? Неужели, едва "откроют границы для всех желающих" — и наша натерпевшаяся страху и безысходности молодежь хлынет в иные дали и веси? И страна наша лишится лучших, порядочных, инициативных, толковых?

Но вы посмотрите хоть раз на похороны юного паренька, зарезанного шпаной "из-за куртки", ведь стало почти нормой, когда нищий грабитель грабит не менее нищего ровесника, когда дырявая наша, нищенская экономика только угрожает нам, а не поднимает настроение, посмотрите на эти похороны, и вы проклянете себя за все те "бурные и продолжительные аплодисменты", к которым были причастны на протяжении долгих десятилетий.

Может, скажете, что отнюдь не всегда участвовали в этих "бурных и продолжительных" искренне, а большей частью, чтоб из общего хора на выпасть? Это так уж было заведено — приветствовать любые решения аппаратчиков и попробуй вылезти с собственным мнением?

А это значит, что вопли несчастных матерей невинно убиенных детей их и кладбищенские камни на груди афганских ребят, — все это позор каждого из нас, общий, бессрочный…

Что бы я посоветовал тем, кому хочется позаботится об очищении души, освободиться от мелких обид, агрессивности, недоброжелательства по отношению к другим, от злобы и ненависти, от бесовских претензий честолюбия? Чаще приходите на кладбище… бродите между могил… и думайте, и прикидывайте, и сопоставляйте, и приходите в себя… для добрых слов и добрых дел, для братства, для насущного понимания, что жизни каждое мгновение — прекрасно и бесценно… Твоей, его, моей… и освобождение от спеси да снизойдет на всех нас, грешных, путанников, нетерпимых, уверенных в собственном праве на высший суд всего и вся… Смирение в тени кладбищенских берез и лип облагораживает и умудряет, поверьте мне, неизгладимей любого наставления… И воссоединяет цепь времен, поколений, чаяний и надежд, обогащая вроде таким банальным, но чудодейственным откровением — "Я не один, я среди многих и многих, прошедших, живущих и коим жить предстоит…" И это тоже действует очищающе и, как ни странно, прибавляет силы жить, действовать, радоваться бытию…

Здесь мне хочется еще раз вернуться к понятию "роковое место"… Ведь кладбище — это тоже "роковое место"… И по-своему, но неизбежно роковым воспринимаем мы тот "пункт", к которому рано или поздно причаливает наша мысль при соприкосновении с видом чужой смерти…

Повторюсь, не к добру в наших школах и в большинстве семей взрослые стараются оградить детей от боли утраты, от ранних размышлений обо всем этом… ведь давным-давно известно, что чуткость на пустом месте не произрастает, что не умеющий страдать при виде чужого горя — неполноценен и даже опасен для общества…

А как же наши писатели? На мой взгляд, никто из них, атеистов-соцреалистов, не сумел так возвеличить трагизм ухода человека из жизни, как это сделал христианин Иван Бунин, возвеличить не патетикой, а пронзительной силой подробностей, к каждой из которых словно бы льнул сердцем, потрясая запредельной искренностью и святым простодушием. Вы не обращали внимания, сколько у И. Бунина описаний смерти, впечатлений от вида могил и кладбищ? Мне кажется, это оттого, что его душа все приемлет с равным благоговением, что от Бога, — и жизнь, и смерть, и слезы, и любовь, приемлет и во всем ищет высший, облагораживающий, умудряющий смысл. Вот как в "Жизни Арсеньева" описывает он состояние юной души, безмерно углубляя наше представление о силе чувств человеческого сердца, во всем их беспощадном, непредсказуемом разнообразии:

«Я, дрожащими руками, стал одеваться. В кабинете, оклеенном старенькими золотистыми обоями, было все просто, буднично и даже весело, плавал, говоря о нашей мужской утренней жизни пахучий папиросный дым. Брат курил и рассеянно посматривал на