Г Владимов - Три минуты молчания

11

Собрание мы в этот же день провели. Не комсомольское, правда, а судовое. Рыбу все не могли найти, и кеп решил даром времени не терять.

Собираемся мы в салоне, - где же нам еще. Ну, летом в погожий день можно и на палубе, а так - в салоне, это у нас самое большое помещение. Почти все оно занято столом, с двумя лавками, на одном краю стоит кинопроектор, а против него - простыня натянута вместо экрана. В камбузной двери - окошко, оттуда кандей подает "юноше" миски и кружки, и в это же окошко они смотрят фильмы.

Набились плотно, все пришли, кроме вахтенных. Кеп нам сделал доклад: рейс у нас - сто пять суток, за это время мы пять раз должны подойти к базе, сдать пять грузов, а шестой - повезем в порт. Всего план у нас - триста тонн, за выполнение плана - премия двадцать процентов, за каждую тонну сверх - по два процента премии... Каждую экспедицию мы это внимательно выслушиваем.

- Ну, высказывайтесь, моряки, сколько берем перевыполнения?

Помолчали. Крепко помолчали. Потом Шурка высказался - он у кинопроектора сидел и крутил ролик. С другой стороны ролик крутил Серега.

- Это как заловится, - сказал Шурка.

- Но обязательство-то взять - нужно.

Опять помолчали. Васька Буров попросил слова и брякнул, как в воду кинулся:

- Триста одну тонну! Кеп усмехнулся.

- Всего-то одну? Ну, Буров, ты даешь стране рыбы!

- Да хоть четыреста, разве жалко. Только не заловится. Жора-штурман, которого мы секретарем выбрали, разрешил наши сомнения:

- Об чем спор? В прошлый раз на триста двадцать взяли обязательство, а вьшовили триста пять. И - что? Такие же сидим, не похудели.

Так и проголосовали - за триста пять. Кеп не стал спорить, записали это в протокол.

Только прошу заметить, - кеп сказал. - Если мы как сегодня будем брать, этак мы в пролове окажемся, как пить.

Дрифтер только того и ждал.

- А это уж не от нас зависит. Мы со своей стороны - все приложим. Но кто ее ищет? Штурмана. А они должны искать по всей современной науке, чтоб зря не метали бы, как вчера.

Третий заерзал на лавке, шрам у него побелел.

- Сколько нашел, столько и застолбил. Значит, не было косяка побольше.

Дрифтер на него не глядел.

- Вопрос у меня в связи с этим.

- Давай свой вопрос, - кеп сказал.

Лицо у дрифтера засияло, залоснилось.

- Вот у нас некоторые штурмана без дипломов ходят. Могу я им доверять, когда они на мостике? И жизнь свою доверять, и рыбу.

- Кого имеешь в виду?

- А пусть он сам выступит, собрание послушает. Все поглядели на третьего. Он встал, весь красный.

- Кто тебе сказал, пошехонец, что у меня диплома нет? Могу показать.

- Мне чужого не надо, я на твой хочу поглядеть.

- Черпаков, - кеп сказал, - что у тебя с дипломом?

- Да, - сказал дрифтер, - объясни собранию.

- Есть у меня диплом. Только справки нет об экзаменах.

- Где же ты ее потерял? - спросил дрифтер.

- Не потерял, а в порту оставил.

Дрифтер взревел:

- Попрошу в протокольчик! Справки при себе не оказалось.

- Не гоношись, у меня только два экзамена не сдано.

- Попрошу в протокольчик! Два экзамена не сдано. Как же тебе его выписали, если не сдано?

- Ну, выписали. Обещал попозже сдать. В рейс надо было идти, вот и выписали.

- Сколько ж поставил? Литр? Или полтора?

- Не твое дело, пошехонец.

- Черпаков, - кеп сказал. - Чтоб ты мне оба экзамена сдал срочно. Какие у тебя не сданы?

- Сочинение по литературе. И морская практика. В порт придем - тут же сдам.

Дрифтер опять вылез:

- Нет, не в порт. До порта я еще с тобой плавать должен, жизнь свою доверять. А экзамены ты можешь на базе сдать, там преподаватели имеются.

- Нужно ж еще подготовиться.

- Вот и готовься, Вахточку отстоял - и готовься. А нечего ухо давить и фильмы смотреть. Откажись от кое-каких соблазнов, а сдай, всей команде на радость.

Кеп сказал:

- Придется, Черпаков. Какой первый сдашь?

- Какой потрудней. Сочинение.

Дрифтер взревел:

- Попрошу в протокольчик! На первой базе он сочинение сдает, а на второй - практику.

Занесли и это. Третий сел как побитый, сказал дрифтеру:

- Добился, пошехонец.

- А я не для себя стараюсь. Для всей команды.

- Добро, - сказал кеп. - Какой там следующий? Быт на судне? Вот с бытом... Прямо скажем, хреново у нас с этим бытом... Сегодня в салон вхожу Чмырев какую-то историю рассказывает Бурову и матерком ее перекладывает, как извозчик дореволюционный. Салон у нас все-таки, портреты висят, а не сапожная мастерская.

- А что? - спросил Шурка. - С выражением!

- Так вот - без этих выражений. А то мы без женщин плаваем, так сами себя уже не контролируем. Вношу лично предложение - отказаться от нецензурных слов.

Опять помолчали крепко.

- Николаич, - сказал дрифтер. - Вы ж сами иногда... на мостике.

- И меня за руку хватайте. И потом - на мостике, не в салоне же.

- Есть предложение, - Васька Буров руку поднял. - Записать в протокол: для оздоровления быта - не ругаться в нерабочее время.

- Почему это только "в нерабочее"?

- Так все равно не выйдет, Николаич. Зачем же зря обязательство брать?

Кеп махнул рукой.

- В протокол этого записывать не будем. В протокол запишем - совсем отказаться. Но языки все же попридержим.

Проголосовали за это.

- Теперь насчет стенгазетки, - сказал Жора. - Хоть пару раз, а надо бы выпустить.

Серега сказал мрачно, не переставая ролик крутить:

- Это салагам поручить. Они у нас хорошо грамотные.

- А что? - сказал кеп. - Это разумно. Только не салаги они, а молодые матросы. Как они, согласны?

- Сляпаем, - сказал Димка. - Алик у нас лозунги хорошо пишет.

- Вот, шапочку покрасивей. Только название надо хорошее придумать, звучное.

- Есть, - сказал Шурка. - "За улов!"

Кеп поморщился.

- А пооригинальней чего-нибудь - нельзя? "За улов!", "За рыбу!". А что-нибудь этакое?..

- "За улов!" - Шурка настаивал. - За ради чего мы тогда в море ходим?

Проголосовали - "За улов!". На том и разошлись мирно.

12

- Штормит, мальчики, - старпом нас обрадовал утром. - А выбирать надо.

Насчет "штормит" это мы и в кубрике слышали, полночи нас в койках валяло с боку на бок, а вот выбирать ли - они там, наверное, долго с кепом совещались, что-то не будили нас до света, как обычно.

Салаги мои поинтересовались - сколько же баллов. Семь с половиной оказалось. Считайте - все восемь.

- А мне, когда я оформлялся, - вспомнил Алик с улыбкой, - даже какое-то обязательство давали подписывать - после шести не выходить на палубу. Просто запрещается.

- Точно, - Дима подтвердил. - К чему, спрашивается, такие строгости?

Все помалкивали да одевались. Что им ответишь? Перед каждым рейсом мы эти обязательства подписываем, а и в девять, бывает, работаем. Кандею не варить можно после шести, только сухим пайком выдавать, а варит. Да и никто их, эти бумажки, не вспоминает в море, иначе и плана не наберешь. Рыба-то их не подписывает, а знай себе ловится в шторм, и еще как. И подумать, тоже она права: этак у нас не работа будет, а малина. А надо - чтоб каторга.

Горизонт сплошь затянуло струями, как кисеей, другие суда едва-едва различались, да и наш наполовину за водяной завесой. Я выглянул из трюма стоят зеленые солдатики по местам, как приговоренные, плечи согнули, только роканы блестят. Под зюйдвесткой не каждого и узнаешь, все одинаковые, и у всех на лицах - жить не хочется.

У меня в этот раз работа была полегче, сети шли тяжелые и трясли их подолгу, вожак шел медленно. Я и Ваську Бурова вспомнил: "Тебе там теплее всех в трюме." Разве что из люка попадало за шиворот. Но уже на четвертой сетке дрифтер ко мне заглянул:

- Вылазь, Сеня, помоги на тряске.

Это справедливо - когда работаешь на палубе, нет хуже видеть, как кто-то сидит и перекуривает. Хоть он свое дело сделал, - звереешь от одного его вида. А тем более тут еще на подвахту вышли - "маркони", старпом и механики. Не много от них помощи - сгребают рыбу гребком, которую мы же им сапогами отшвыриваем, подают не спеша сачками на рыбодел, а на тряску никто из них не становится. А самое трудное - тряска.

Я встал у сетевыборки - сеть шла из моря широкой полосой, вся в рыбе, вся серебряная, вся шевелилась. Серега и дрифтеров помощник с двух сторон цепляли ее под храпцы барабанов - за подбору, которой она окантована, а посередине тащило ее рифленым ролом, и сеть переваливалась через рол, рыбьими головами к небу, прямо к нам в руки.

Берешь сеть за подбору или за край, где свободно от рыбы, обеими горстями и - вверх, выше головы, все тело напрягается, ноет от ее тяжести, а ветер несет в лицо чешую и слизь, и в глазах щиплет: потом - вниз, рывком и рыба плюхается тебе под ноги, рвешь ей жабры, головы, брызжет на тебя ее кровь. Всю ее сразу не вытрясти, но это уже не твоя забота, твоих только два рывка, а третьего не успеваешь сделать, пропускаешь с полметра и снова берешь обеими горстями, - и вверх ее, и - рывком вниз. Сначала только плечи перестаешь чувствовать, и спина горит, как сожженная, и ты даже воде рад, что льется за шиворот. Потом начинают руки отниматься. А рыбы уже по колено, не успевают ее отгрести, и как успеешь - мотает ее с волной от фальшборта до трюмного комингса, и нас мотает с нею, ударяет об сетевыборку, друг об друга, и ногу не отставишь, стоишь, как в трясине. А если еще икра скользишь по ней, как по мылу, а держаться не за что, только за сеть.