Александр Вельтман - Романы

Прекрасна собою Мириана; из-под обнизи[212] белокурые волосы заплетены в широкую решетчатую косу, со вплетенными нитками золотыми и жемчужными; глаза Мирианы черны, взгляды не робки, лицо нежно, бело и румяно. Она обошла гостей, поцеловалась с женщинами, поклонилась, опустив очи, мужчинам… и между тем как приближалась она к Мине Ольговне, Ива Олелькович был уже предупрежден, что это его суженая; он встал, и, когда подошла она к матери его, он протянул голову и ожидал, что и к нему подойдет красная Мириана, и его поцелует три раза; но Мириана взглянула на него глумно[213], как на Мурина, и отошла прочь.

Уста Ивы пришли в обыкновенное положение, но очи перестали разбегаться на все стороны; он забыл про сладкий кусок ковриги, который держал в руках, долго бы не сел на место, если б заботливая Мина Ольговна не дернула его за полу зипуна и не усадила.

Когда первый ряд угощения заключился выходом Мирианы и у гостей развязался язык от сливовицы, пьяного меда и Гречкаго вина, общее молчание и шептанье соседок прервалось беседой:

– Издетска не терплю кимину, родная! чему глумно глаголати!

– Ой, осударыня? Я Гречкаго ливана не улюблю, душу томит.

– Ведут речь, что у Кыеве новый святец явился, да поганые Тохары не пускают людей приложитися к мраморной корсте[214] и принести требу!

– Мурины нечестивии! пошли на них, господи, огневицу велию!

– От онуду же недобрая сия повесть?

– Посылала, осударыня, вершника, посланца ко огумну, в стольный град, привести миру, да поставить светец перед угодником… не пустила Тохара проклятая!

– Ох, поганые Тохары! – произнесла, воздыхая, одна из кумушек хозяйки. – Я жила в Киове в динь, когда Князь избеже из града и вси Бояре, и внидоша во град поганые! Внидоша в домы и в церкви, и одраша двери и разсекоша, и трапезу чюдную одраша, драгый камень и велий жемчюг! и поимаше хрести честные и иконы бесценные одраша! и найдоша кадии злата и сребра на полетех и в стенах; и многи церкви и монастыри пограбиша; чернче же в чернице облупиша и неколико избиша!..

– Ляхи да Литва, осударыня, – вскричал один Боярин, – нелепее уже Татар! Бирючь, Татара, взял свою виру по обычаю, да и седи в упокое; коли, коли Мурзе на поклон ити; а Литвины скору сняли! Что Весь[215], то полк Ляхский, что изба, то шляхта!

– Тс, – сказал хозяин разгорячившемуся гостю своему, показывая на Литовского Хоронжаго, который был на другом краю горницы.

Но Пан Хоронжий, Воймир, слышал нечестные слова; он подошел к гостю, который поносил Литву, и, закрутив усы, произнес гордо:

– Пане, Татары поплениху стары Кыев и вся власти Руси; как черны мрак грозе все земли; для чего взмолиху се жалостиво до Гедимина, би спасал от Татар злостивых и крутых? Для чего пришел Гедимин и мечом Кублаева сына захвати, и опростал Русску земе от вргов лютых?

– Не Кублаева сына мечом захватил Гедимин, а Киевские власти! Чи ли побиты Татары? Чи ли упразднилась Русь и вся земля от нечестивых, коли Гедймин нашими пенязи дань уплатил Татарскому Хану и искупил главу свою за Кублая?

Хозяин видел, что слова поселят размирье между гостями; перервал разговор.

Воймир закрутил усы, тряхнул мечом, перепоясанным на кунтуше с откладными рукавами, стукяул кованым каблуком о каблук своих желто-сафьянных сапогов и вышел.

Воймир с отрядом легких всадников давно уже стоял в Веси Новоселье. Часто бывал в доме Боярина и терпеливо слушал рассказы старика о подвигах его собственных и о подвигах его предков, служивших Князю Юрию.

Воймир видел не в первый раз дочь Боярина, и Мириана знала Воймира.

Ей нравились его быстрые глаза, его красивый стан, его шитая одежда, его борзый конь, его меч, его капелюш[216] с перьями.

А ему нравилась она – вся без исключения.

Между тем как в светлой горнице Боярина гости занялись шумной беседой и начинался второй разнос угощенья; Мириана возвратилась в свой терем и села подле оконца. Ее няни засмотрелись на гостей; она была одна.

Солнце скрылось уже за Днепром, вечер был тих.

Мириана задумалась: ее хотят выдать замуж, не спросясь у ее сердца. Может быть, ему уже мил кто-нибудь?

Вот Мириана слышит тихие звуки голоса; кто-то под окном ее, в тени развесистых вязов, Напевает песню; не на родном ей языке, но понятном ее сердцу:

Вздую ветржи, буйны ветржи вздую!Взбурилем-се дух и сердце,Радость как слунечко зайде!В нядре, ту, стенанье жалостиво,Тепла крев оледила, помарзла!Мое мила, ма милишка диева,Юж отдае сердце й веру другому!Не! не моге деле жизню трати;Душа моя душица, отлети!Сыра, хладна земе, пий кревь теплу мою!Дьева, дьева, богзмилена дьева!Розену и стройну красу сьейсе![217]Власы златоствуйчи вьевье, вьевье[218],Зира як слунечко, очи небе ясне,Лице беле, на лице же румянцы!Дьева на-дивь слична, мила веле!Дай ми, дай ми верну свою руку!Объял бы ти, девче, пръжал бы ти к сердцу!Вступи на ножицу, вступи на белитку!Конечик-се в густей трави пасе;Седим на конику, прытко: сердце к сердцу,Отъедем с тобою во краины дальни!

Песнь утихла.

– Мириана!

– Воймир!

Воймир что-то говорит тихо, тихо.

Ответ Мирианы еще тише.

Высокий терем, разжелезенное[219] оконце стерегут Мириану.

Во время второго разноса угощенья Боярин и жена его занялись Миной Ольговной, увели ее в одриную горницу, и между ними начались разговоры.

Так как молодыми людьми в старину занимались менее, нежели теперь, то и на Иву Олельковича, кроме его родимой, никто не обращал особенного внимания.

Во все время он вел себя по заповеди своей родительницы; сидел смирно и молчал; только одна соседка старушка побеспокоила его нескромным вопросом: не из-под Кыева ли он?

– Нетуть! – отвечал Ива и продолжал осматривать всех с ног до головы и сравнивать свою одежду с одеждою прочих гостей. В подобном рассеянном состоянии чувств у него вышла из памяти и невеста; он еще не был побежден ее красотою.

Когда хозяева, а вслед за ними и Мина Ольговна, кончив переговоры, показались в светлице, на дворе уже смерклось. Гости заторопились домой.

Мина Ольговна также оправила на себе ожерелок, накинула япончицу, подняла сына со скамьи, вложила ему в руку шапку и стала прощаться.

С особенным вниманием провожали ее: хозяйка до дверей сенных, а хозяин до крыльца. На слова:

– В неделю прошаем на красный калач[220].

– Ваши гости! – отвечала Мина Ольговна и села в повозку.

– С Ивой Олельковичем! – продолжал Боярин, обнимая будущего своего зятя, который уже надел свою шапку.

– Ваши гости, – повторила Мина Ольговна.

Уселись; поехали; заскрыпели опять колы[221] у повозки.

Скоро скрылась из глаз едва уже видная звонница Новосельская, слились с темнотою ночи и дом Боярина, и Весь его.

Мина Ольговна, занятая размышлением о судьбе сына, молчала; Ива дремал; повозка скрыпела; кони провожатых топотали ногами. В отдалении, влево, шумел Днепр; вправо шумела дебрь.

Дорога была не дальняя, и потому скоро приехали они домой. Домовины, по обыкновению, встречали их у крыльца, высадили Боярыню и на руках понесли барича. Он спал богатырским сном.

Нужно ли говорить догадливому читателю, что дела с той и с другой стороны ладились как нельзя лучше.

Явились к Боярину Боиборзу Радовановичу сваты с скоморохами, с бубнами и сопелками. И начали они петь:

Как ходил ловец, сударь Ива Олелькович,По долам, по лесам, по высоким по горам;Увидал ловец молодую лань,Златорогую, среброрунную,Молодую Мириану Боиборзовну!Как пускал во нее калену стрелу!Златоперая стрела зашипела, загула.И попала ей во белую грудь.Молодая лань златорогая,Молодая лань среброруннаяУскочила со стрелой на широк Боярский двор;По следу ее пришли мы ко тебе, сударь Боярин,В златоверхий во терем.Ты, Боярин, наш честной…Будь ты к нам, осударь, члив и милослив;Ты отдай младую лань осударю Иве Олельковичу.

– Есть у меня зверь, не знаю, будет ли вам по нраву, – отвечал Боярин сватам…