Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

Я нажал ссылку над облаком.

«Российский математик, работающий в Латвии, математически доказал, что Советский Союз одержал бы победу в Холодной войне, если бы не началась перестройка. Как сообщает Delfi.lv, открытие вызвало громкий скандал в Рижском университете, где…»

Я перешёл к исходному сообщению. Несколько секунд тупо разглядывал время публикации. 23:46. Без пятнадцати полночь. То есть (понял я, закончив тормозить) портал Delfi.lv написал про Сашку ещё накануне. Примерно в то же время, когда на улицу Викторияс явилась Бельская.

«Российский математик, приглашенный прочитать серию лекций в Рижском университете прикладных наук, устроил дебош на факультете статистики и экономического анализа.

По словам очевидца инцидента, в пятницу около полудня учёный из России ворвался на факультет «в невменяемом состоянии» и заявил, что никого не выпустит, пока руководство университета не обнародует сенсационное открытие его аспиранта. Россиянин утверждал, что под его научным руководством молодой рижский математик доказал, что перестройка помешала Советскому Союзу одержать победу в Холодной войне.

Работники факультета вызвали полицию. Математик был доставлен в ближайший участок. Поговорив с дебоширом, полицейские препроводили его на обследование в Центр психиатрии и наркологии на улице Твайка. Как сообщили порталу Delfi в Госполиции, скоре всего, учёный стал жертвой нервного срыва. Сопротивления при задержании он не оказал.

Связаться с аспирантом, рассчитавшим конец Холодной войны, пока не удалось».

Я перескочил на главную страницу, чтобы прочитать свежие сообщения, но ничего свежей там не было. Раздел «Последние новости» обрывался полуночной заметкой про Сашку. На латышской версии было то же самое. Помню, я даже разозлился немного. Подумал в сердцах: вот оно как. Российские тележулики ни свет ни заря носятся с камерой по Юрмале, “Янтарную обитель” осаждают, под окнами орут во всю глотку, а горячие латвийские журналисты портала Delfi дрыхнут как сурки. Ленту обновить не могут.

Только я занёс палец, чтобы уйти с Delfi.lv, как телефон задрожал. На экране всплыл очередной неизвестный номер. Поколебавшись, я принял звонок. Поднёс к уху свой глючный андроид.

— Константин Зарубин.

— Ишь ты! Какие мы стали европейцы, — припечатал меня бодрый женский голос. — Ни «алё», ни «чё», ни «да» тебе. Как неродной прям. Константин! Зарубин! Ты где, Константин Зарубин, щас находишься?

Я не узнал ни голос, ни запанибратство. Но из контекста выходило, что это Сашкина сестра.

— …Настя?

— Настя, Настя! Кто ж ещё!

— Привет, Настя! Очень рад тебя слышать! Я в Юрмале. Завтракаю в кафе… Молодой человек, не подскажете, как эта улица называется?

— Йомас, — сказал сонный официант, поставив передо мной шкатулку с чеком и жвачкой.

— Спасибо!.. На улице Йомас. Тут Сашин дом недалеко.

— Понятно всё с тобой, — сказал боевой голос из телефона. — Слушай, Константин Зарубин. Я машину взяла в аэропорте напрокат, еду в больницу Сашкину. Ты собираешься туда после завтрака своего? А то давай подхвачу. Только не на Йомас – там же пешеходка, верно? Переходи на параллельную. На Лиенес которая. Не ближе к морю которая, а дальше от моря.

Настя младше Сашки на два года. В семье её всегда называли «Нася». Я, как друг семьи, тоже всегда называл её Насей. По состоянию на то августовское утро, я не видел Насю семнадцать лет. Как она переехала с мамой в Израиль, так я её и не видел. Помнил её милой застенчивой девушкой, из которой каждую реплику приходилось тянуть клещами. Помнил, что она хотела стать врачом, и знал от Сашки, что стала.

— Хорошо, — сказал я. — Сейчас перебегу. Спасибо, Настя!

— Да ты погоди, погоди благодарить-то… Ладно! До скоренького!

На параллельную улицу можно было перейти по Викторияс, мимо Сашкиного дома. Так получалось ближе всего. Но идти по Викторияс было стрёмно. Поэтому я объяснил себе, что хочу разнообразия. Сунул в шкатулку восемь евро, пожелал официанту хорошего дня и пошёл другим путём.

Минут через десять серый форд под управлением Наси подобрал меня с тротуара на улице Лиенес.

— Ой ты ёжкин кот, — сказала Нася, пока я пристёгивался в пассажирском кресле. — Полысел-то! Потускнел-то как!

Здесь впору написать: «Я чуть не поперхнулся». Но я ничего не жевал и, соответственно, ничем не поперхнулся. Просто ответил правдой на правду:

— Ты, Нась, тоже отлично выглядишь.

Не знаю, как поставить «пышет здоровьем» в прошедшее время. Скажу в настоящем: Нася пышет здоровьем. В конце концов, это и сейчас правда. Нася выглядит, как человек, который хорошо питается, много занимается спортом, никогда не унывает, никогда ничем не болеет и постоянно проживает на берегу Средиземного моря. Если Сашку можно брать безо всяких проб на роль страдающего гения, то Насе надо прыгать по крышам и метать ножи в киноагитке про подвиги израильского спецназа. Сильные руки, бронзовая кожа, улыбка в сто белых зубов, длинные чёрные волосы, туго стянутые в хвост, – всё на месте.

— Ой, спасибочки, — сказала Нася, выкручивая руль. — Ну, давай, рассказывай.

Я открыл рот, но меня перебила система навигации. Она объявила громким британским голосом, что поворот направо через триста метров.

— О-кей, — раздельно сказала Нася. И, не дожидаясь моей реплики: — Ты Сашку видел ведь? Как он там? Я врачиху его допросила по телефону. Валентину которая. Психоз, тоже мне… — Она скептически фыркнула. — Откуда у Сашки психоз? Он как танк всю жизнь. Мне б такие нервы.

— Тут история такая… Сашка… Эээ… Сашка…

Я опустил глаза и почесал Сашкин портфель у себя на коленях. Я не знал, как начать. Не знал даже, с чего начать – с Киры или с Клявиньша. Допустим, с Клявиньша. «Сашка два года стеснялся напомнить своему аспиранту, что ход человеческой истории не поддаётся математическим выкладкам». Ммда. Но не с Киры же? «Сашка приехал в Юрмалу, чтобы караулить на пляже женщину, которая никогда не ответит ему взаимностью, потому что, во-первых, каждый день просыпается другой личностью и, во-вторых, уже влюблена в какую-то немку».

И то, и другое казалось чистейшей правдой. Романтические и прочие приключения себе на жопу Сашка отыскал на абсолютно ровном месте. Но язык не поворачивался говорить правду в таком ободранном виде. Правда, лишённая подробностей, всегда похожа на ложь, если речь о тебе или твоих близких. Моя резиновая совесть, которая запросто позволила мне прочесть Сашкин дневник, вдруг упёрлась рогами в грунт. Приравняла ободранную правду к предательству.

— Да ты не жмись, — в конце концов не выдержала Нася. — Тут все свои. Что «Сашка»?