Пороги - Александр Федорович Косенков

— Людей у нас с сева и половины не осталось…

— Знаю.

— Не убрать будет, я уж сразу скажу. Если которые остались мужики, так в тайгу подадутся. Тогда и половины не убрать.

— Пушнина тоже большое дело. Указ имеется — не препятствовать. Им тоже план спущен.

— Вот оно и получается — план на план. Не о десяти же мы головах. Насчет леса — колхоз, насчет пушнины — колхоз, куда ни кинь — опять колхоз. Хлеб! Да мы бы его втрое дали, кабы по-умному все шло… Может МТС о комбайне попросить, Виссарион Григорьевич? Откликнутся на такое предложение?

— С комбайном ничего не выйдет, не надейся даже. И масштабы твои не те, и по клочкам твоим не наездишься. С ними все твердо решено — «Рассвету» и «Красному пути» направляют. И не обижайся. У них тоже не сахар, а земли больше.

— Мне бы дня на два. Дальнее только убрать.

— А перегон не считаешь? Клади два-три дня. А тут еще дожди… От комбайнов этих одно название осталось. Случись что — по полной отвечать придется. Да еще с привеском. Так что, дорогой товарищ председатель, вдвое, а то и втрое придется работать.

— Это уж так, насколько сил хватит. От работы мы еще не бегали…

Перфильев помолчал, поморщился на зависшую над полем приблудную тучку и, наконец, решился.

— Тут к нам днями житель с нашей деревни с фронта заехал. Прежний житель. Мужик умный, хозяин хороший был… Так он прямо говорит — не может ваш колхоз существовать. Не имеет права. По всей науке соответствующей не может. Базы под ним не имеется. Экономической. Людей всего ничего. Держитесь еще, как насквозь раненный, а как вдохнете поглубже, так на тот свет…

Перетолчин не спешил с ответом. Долго молчал. Наконец отбросил докуренную до мундштука папиросу и повернулся к Перфильеву.

— Хозяин, говоришь, хороший? Ну, а ты что ему?

— Что я… Как положено — выдержим, говорю. И строиться начнем, и барахлишком обзаведемся…

— А в душе, небось, кошки скребут? Эх, Перфильев, Перфильев! Тебе ли не знать, сколько раз нас хоронили. Сам видишь — живем еще. Лучшей пропаганды не придумаешь.

Заблудившуюся тучку наконец снесло ветром. Проглянуло скатывающееся к закату солнце.

— Кончается водичка небесная, — явно обрадовался Перетолчин. — Пойдем, что ли?

Они вышли из-под навеса, сели на коней, поехали вдоль поля к реке.

— Будут тебе люди! — неожиданно даже для себя самого пообещал Перетолчин.

Перфильев даже коня придержал.

— Что?

— Дам, говорю, людей на уборку. На много не рассчитывай, но человек восемь — десять пришлем. Наскребу по сусекам. Запишем, как смычку города с деревней. Вроде необходимого почина.

— Поедут ли?

— А это уже наша забота. Твое дело хлеб до колоска убрать. Об этом болей. Тут с тебя с одного спрос. Старица твоя далеко?

— Считайте, приехали…

Направили коней к мокрым кустам прибрежного черемушника. Оставили их у межевого столба и стали пробираться к заводи.

Вдоль заполыхавшего после ненастья заката летела стая уток. Свист их крыльев надвое разрезал тишину наступившего вечера. Выстрел Перетолчина разбил их полет. Стая метнулась в сторону, и только два бесформенных комочка безжизненно упали на землю.

Перфильев тоже выстрелил. Утка упала в воду у самого берега. Прихрамывая, Перфильев вошел в воду, чтобы достать ее. Но серый комок шевельнулся. Судорожно дергаясь, утка поплыла вдоль берега к спасительным нависшим над водой кустам. Следом вдоль берега шел по воде Перфильев. Остановился, опустил ружье. Утка снова безжизненно распласталась на воде. За кустами снова раздались выстрелы, а над самой водой, свистя крыльями, потянула новая стайка. Перфильев достал утку и вышел на берег. Охотиться ему больше не хотелось.

Пожить охота…

После слов секретаря о возможной подмоге на уборке на душе вроде полегчало, но ненадолго. Ночью опять не спалось. Лежал, глядя на засветлевшие рассветом окна, не мигая, не шевелясь. Рядом тихо посапывала уткнувшаяся в плечо Екатерина.

Закричали петухи. Осторожно, стараясь не разбудить жену, встал и, не одеваясь, пошел через избу к двери.

Екатерина, приоткрыв глаза, смотрела вслед. Скрипнула входная дверь. Екатерина села на постели и в нерешительности замерла, не зная, на что решиться…

Деревня, накрытая серым сумраком начинающегося рассвета, была тиха, словно вымерла. Замолчали петухи, и сонная тишина накрыла окрестности. Без дымка, без движения поодаль темнели избы. Пустынная улица уходила в туман околицы. Смотрел на свою притихшую деревню Николай с высокого крыльца избы, зябко поеживался от холодного воздуха уходящей ночи. Позади скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Екатерина.

— Сон видела… До сих пор не отойду. Проснулась — тебя нет…

— Приду сейчас…

Помолчали. Екатерина не отводила глаз от сутулой спины мужа.

— Легче одному-то?

— Ты об чем?

— Ладно бы не знала тебя. Раньше, так всю ночь, бывало, говоришь, все обскажешь — и что надумал, и что сделать надо, как лучше быть. А теперь ровно чужие… Молчишь?

— Что говорить-то?

— Ну, коли нечего…

— Санька опять не пришел?

— Завязался он с Надехой. Ей, сироте, подсказать некому. Кабы свадьбу играть не пришлось.

— Можно и свадьбу.

— Александр, что ль, тебя с ума сбил? Нашел чем печалиться. У него своя жизнь, у нас своя…

— Не плети. Только об нем у меня и заботы. Мне бы об себе все обдумать.

— Стал бы ты над собой ночи не спать…

— Тут теперь не понять — где я, где все остальные. Все в узелок завязалось. Не дают нам комбайн на уборку.

— Когда нам его давали?