Хелла - Алена Махонинова
Книга тогда еще не была так истрепана и испещрена пометками, как сегодня, после стольких лет ее многократного чтения-изучения. Несмываемыми синими чернилами энергично и решительно были обозначены всего две явные опечатки. Профессиональный рефлекс? Ведь не так давно непроявленная бдительность сурово наказывалась. И я никак не могу вспомнить, в каком из множества штудируемых последнее время окололагерных текстов мне довелось прочесть о такой едва ли не фатальной ошибке. Я смутно припоминаю диалог, разговор двух женщин на жаркой летней улице, и отчетливо – слова одной из них, которая не понимает и негодует: «Ведь это простая описка. С чего вы взяли, что вас завтра уволят? Всем известно, что вы лучшая машинистка в бюро». Эти слова произнесла Софья Петровна, героиня одноименной повести Лидии Чуковской – проникновенного рассказа о нежелании да и просто невозможности заглянуть в будущее, которое противоречит всем правилам и здравому смыслу. Это одно из первых произведений о повседневной жизни при Большом терроре, на первый взгляд – жизни невероятно спокойной. Роман Иржи Вайля как раз из числа этих книг.
На полях стояло еще несколько карандашных пометок: палочки, крестики и восклицательные знаки. Главным образом – в послесловии, где говорилось о судьбе прозаического дебюта Вайля, на полвека оказавшегося под запретом. В послесловии, которое убедительно доказывало, что книга представляет собой интерес далеко не только политический. Однако два слова, приписанные карандашом на странице двести семьдесят три, подчеркивали, что чтение это политическое. «Энтузиазм и разочарование» – значилось в нижнем углу. Это была единственная артикулированная пометка, сделанная в книге ее прежней владелицей. Ключ. Парадоксальным образом тот самый ключ, которым надолго и прочно закрыли доступ к роману его первые критики. Те, кто читали его сразу после публикации в 1937 году. (Может быть, как раз в ноябре, самом страшном месяце в памяти лет? Нет, как я узнала много позже, книга вышла в декабре.) Те, кто в следующем году в своих рецензиях объявили, что Иржи Вайль не выдержал столкновения с действительностью. Нарекания более снисходительные состояли в том, что произошло это потому, что сам материал, деликатный и хрупкий, воспротивился благим замыслам автора. Более беспощадные заклеймили его мелким буржуем, который смотрит на мир сквозь дырку в Эмментале.
Мир, на который Иржи Вайль смотрел в книге «Москва-граница», был миром иностранцев. Он и сам принадлежал к этому особенному миру привилегий и остракизма одновременно. Написать о нем он твердо решил еще во время пребывания в Москве, о чем и сообщил своей чешской приятельнице Ярославе Вондрачковой 22 января 1934 года: «Желаю Вам построить прекрасную дачу. Мне хотелось бы, как приеду домой, написать там роман, хотя романов я никогда не писал. Это был бы роман о жизни иностранцев в Москве и строительстве метрополитена».
Иностранцев, чьи судьбы Вайль изображает в романе, трое. Женщина и двое мужчин. Двое обычных людей и один герой-мученик. Ри – дочь еврейского фабриканта из моравского городка, она с опаской, но безропотно следует в советскую столицу за своим мужем, польским инженером Робертом, который получил там работу. Ян Фишер – пражский интеллектуал, журналист и литератор, партийный работник, работающий в Москве переводчиком. Рудольф Герцог – румынский коммунист и профессиональный революционер. Пути героев пересекаются. Но у каждого своя собственная история. И по-своему трагическая. Сопротивляясь сначала, Ри послушно вливается в новое коллективное общество, которое сокрушает и перемалывает любую индивидуальность. Ян Фишер будет этим обществом безжалостно раздавлен и с отвращением исторгнут. Рудольф Герцог отдаст за него жизнь.
Впервые я открыла книгу в тот год, итог которому, оглядываясь назад, можно подвести теми двумя словами, которые написала на полях издания его прежняя владелица. И ключи к событиям того года – как стало ясно по прошествии лет – как раз энтузиазм и разочарование. Это было в начале осени 2012 года. В Москве. Тогда с концом лета затихали протесты против выборов с предопределенным исходом, в которых два действующих лидера государства хотели по-тихому и не привлекая внимания поменяться ролями. Гладко провести подобную рокировку, к удивлению многих, помешали стихийные демонстрации в первые дни декабря 2011 года. Люди отказывались мириться не столько с самой заменой и ее бессменными актерами, сколько с неприкрытой фальсификацией итогов выборов. На глазах у них в урны вбрасывались стопки заранее подготовленных бюллетеней, к участкам голосования подъезжали все новые автобусы невесть откуда взявшихся избирателей. Однако с начала митингов, маршей и молчаливых одиночных пикетов, для которых в чешском языке я не могу подобрать подходящего слова, прошло меньше года, и осторожный энтузиазм по поводу того, сколько еще недавно апатичных и аполитичных людей решилось выйти на улицы и заявить о своих законных правах, начал угасать. Вместе с энтузиазмом ослабевала и решимость. Мало кто из новоиспеченных революционеров с белыми ленточками, символизирующими ненасильственность протестов и требуемых перемен, желал бы провести еще одну холодную зиму на улице, тем более что изначально царившая там атмосфера карнавала испарилась, а непосредственного эффекта было не заметно.
Когда я открывала книгу Вайля в начале осени 2012 года, энтузиазм уже сменялся разочарованием. Было очевидно, что ожидания застенчивых революционеров, содрогающихся от ужаса при слове «революция», не выдержали столкновения с действительностью. Решающее событие произошло весной 6 мая 2012 года на Малом Каменном мосту, что ведет к Болотной площади недалеко от Кремля, где когда-то действительно было болото, к той площади, которая издавна была местом народных гуляний, кулачных боев, публичных наказаний и казней. Шансов выдержать столкновение не было никаких, и прежде всего потому, что действительностью здесь оказался ОМОН – «космонавты» в огромных черных шлемах и пуленепробиваемых жилетах, сжимающие в руках резиновые дубинки и электрошокеры и готовые пустить их в дело. Омоновцы своими телами и поливальными машинами перегородили дорогу демонстрантам, пребывающим в радостно-майском настроении, которые по пустому шестиполосному шоссе стекались в центр города и, по-видимому, больше радовались первому солнышку, нежели столь неожиданно многолюдному шествию и возможной победе. Шествие застопорилось где-то возле кинотеатра «Ударник», откуда до Болотной площади оставалось еще несколько сотен метров, и кто-то из передних рядов бросил клич перейти к сидячей демонстрации. До меня тоже докатилась эта осторожная волна, и я села по-турецки прямо на асфальт. Однако волна была слишком слабой, чтобы перекатиться дальше за мост и реку, откуда неустанно продолжали стекаться люди, которые понятия не имели, что творится впереди, за пределами их зоны видимости, заслоненной головами других. Я тоже толком ничего не видела и ориентировалась на тех, кто находился в непосредственной близости, как
