Лев Гунин - Поэмы и стихотворения

наш сегодняшний день -

вершина страшного древа,

его последняя, уродливая ветвь:

в окружении хаоса,

непорочности и безопорности,

в колебании сфер.

Угроза падения

над каждой минутой и мил

лиметром.

И только абсолютный мрак,

тот, что чернее космической

бездны,

только он прочен,

он земной,

ощущаемый -

человеческая перегородка,

ощущение третьей границы.

Сентябрь, 1986. Вильнюс -

Минск -- Бобруйск.

x x x

Кончается январь. Внезапный дождь

неспешно лижет улицы Бобруйска.

Его безумный сгусток - ветер-вождь

качает телом деревце до хруста.

Кому не веришь - верить не стремись.

И я с утра, поправив одеяло,

иду назад, когда не в силах ввысь,

иду вперед или куда попало.

Себя мне мыслью в день не оторвать

от вязкой и набухшей этой почвы;

моя меня не поглотит кровать,

и не сорвать мне этой оболочки.

Не скроюсь я внутри тоски ночной.

Подъемный кран, каким окно поддето,

меня найдет и вытащит на злой,

шершавый сумрак утреннего света.

Не стоит заставлять себя рыгать

своим безверием - и скользким, и когтистым,

глазами поворачивать на "пять"

и каяться во всем, что не свершил я.

Не запереть в горчащий мох путей,

всего - как лед - не запереть в пустыне,

где солнце и жара, где среди дней

горячий пар в бескрайнем небе стынет.

Снег рыхл, как свет. Конфетами во рту

устало тает ледяная корка.

И всюду видишь только суету,

и смотришь слепо, слепо, хоть и зорко.

Бобруйский ветер длится целый год.

Век на исходе. Прошлое в расчете.

И отражает отдаленье свод

конца судьбы, конца в седьмой субботе.

1986 г. БОБРУЙСК

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

1

В квартире, где жила моя душа,

остались только стены. Стены, окна...

Все скомкано, все собрано в волокна,

и даже мысль немеет, не шурша.

Алеют пятисвечники распада,

звенят в квартирном слепке голоса.

И рдеют замороженно каскады

нелепости, безликой, как коса.

Нет, не отъезд маячит. Это смерть

стоит с полураскрытыми глазами,

встречая отъезжающих цветами,

как небо, черными, как эта круговерть.

Бумаги на полу-обрывки мыслей,

подвязки слез, разрезанных ножом,

и воздух этот гуще и слоистей,

как будто это ночью, а не днем.

Распотрашен я этой силой злой,

и силой т о й притянут, как магнитом,

к орбите расстояний, что, как сито

просеивает нужных ей сквозь зной.

В награду мне за то, что я сумел

осилить монстра голыми руками,

грозят изгнанием, которое - предел

и за которым все, что будет с нами.

И в окнах одиноких, без гардин,

стоит моя судьба перед ответом,

слепив из отражений половин

пустой зрачек с оставшимся в нем светом.

Апрель, 1991. БОБРУЙСК

2

Из странной и немыслимой страны

я взял с собой одни воспоминанья,

которые, как знаки препинанья,

мне навсегда, пожизненно даны.

Не я: какой-то сгусток смог живым

уйти из этой страшной, небывалой

империи, что таяла, как дым,

но в дым сама никак не превращалась.

Не знаю, есть ли то, что было "я",

и где теперь мое родное "эго",

но, если есть, то только там, где не был

три года тот, кто мной был по края.

Но нет меня. А есть скрижали дней,

в которых код, затертый под ладони,

и даже десять тысяч благовоний

не истребят его - угрозу для ноздрей.

И этот запах с детства был со мной:

предчувствий запах, запах разлоденья;

он выдавал меня, вскрывал мои движенья

и не давал мне слиться он с толпой.

И вот - теперь - стою я на земле,

хранящей декодированья свиток,

но веет смертью из глазниц попыток

прочтения того, что спит во мгле.

Как два конца нельзя соединить

нечеловеческой, холодно-жуткой сути

из двух вселенных, так и наложить

сей град на тот, куда мне не вернуться.

Но странствий звенья не завершены:

во снах моих и наяву мне снится

гостиница, фонарь и пол-луны,

и чья-то, в ночи спящая, столица.

Туда мне суждлено перенестись

поближе к Космосу, поближе к звездам синим,

где есть какой-то невесомый иней,

что может мне еще помочь спастись.

Но что за ним - то скрыто от меня,

хоть судьбы стран я знаю и народов,

и я прошу у света, у природы,

чтоб берегли меня, лелея и храня.

1993, ИЕРУСАЛИМ.

3

Все, что было тобой, достается червям,

достается распаду, зловонному тленью;

и ему предназначен не только ты сам,

но и мысли твои, и твое вдохновенье.

В оболочку судьбы никогда не упасть

воспаленным рассудком, забыв о грядущем.

И, как нищему этого не миновать,

так и тем, что богат, как никто из живущих.

Почему же так давит богач бедняка,

для чего уже продано все, без остатка:

все равно эта спесь, это зло лишь пока,

все равно вам от смерти не скрыться за взяткой...

Если там, за порогом, не воля твоя,

но, как сон, чьи-то тени и буквы мелькают,

так зачем чьи-то жизни, как гвозди вбивать

в то, что там, за порогом, душа не узнает?

Есть волшебная связь расстояний-времен,

есть непознанный смысл между жизнью и смертью;

он сквозит иногда со страниц и знамен,

он звучит иногда в обезглавленном сердце.

Есть два способа жить, есть два способа быть

в этом мире нелепостей: жить без остатка

или злом многокрасочным быть: то есть, жить,

попирая других, выпадая осадком...

Способ жить для тебя выбирает Судьба;

от рождения - быть подлецом иль героем,

но спокойствия в мир не несет их борьба,

хоть и жизни закон постигается с боем.

Как столетья у зданий смывают с лица

их глаза ( только остов стоит безучастно ),

так смывает тебя, обнажая Творца,

что стоит за тобой, но тебе не подвластный...

НОЯБРЬ, 1994, ИЕРУСАЛИМ - ЯНВАРЬ, 1995, МОНРЕАЛЬ.

ЕЩЕ НОЧЬ

Невидимая, скрытая мягкими изгибами ткани, темнотой очертаний, сливающаяся с фоном (действительно ли она существует? ).

Грузная и неподвижная, со спицами в угадываемых руках, она застыла глыбой в окне печали.

Позолоченные спицы отдельно от рук вяжут незримую связь обреченных на то же инстинктов.

Капли распада в глазах блестят слезами на черных веках.

И румяна слов крысиным пометом - отметины на ее лице.

А, если нет у нее лица, - истлевшие травы пучками сплетений, веками наметят контуры ее форм;

и только блеск спиц среди неподвижной черноты вуалей выдает движение нереальной жизни на игрушечных склонах гор с игрушечным серпантином.

Сентябрь, 1986. БОБРУЙСК.

ПРЕДМЕСТЬЕ

С Елисейских полей уезжая, спустившись под землю,

этот импульс кровавый под веки набухшие глаз

уходил, исчезая, но свет не стирая с подушек,

уходил, оставляя все то же в привычном строю.

" Так не может быть, так не бывает! "

- Но двоичность стоит очевидностью старых домов.

Блеск асфальта намокшего тускло ее отражает

под лучем пустоты обнаженного неба высот.

И зажат в кулаке тихий вскрик беззащитных предместий

за окном пусть чужим, но знакомым по тысячам снов,

и предчувствие - импульс, как жилка, пульсирует кровью

и реальностью смерти - как небо пульсирует днем.

ФЕВРАЛЬ, 1989. ПАРИЖ

COPYRIGHTS BY LEV GUNIN АВТОРСКИЕ ПРАВА ОСТАЮТСЯ ЗА ЛЬВОМ ГУНИНЫМ

ЭСТАМПЫ

ЛЕВ ГУНИН

Подражание Моисею Аксельроду

1

Оплыло сердце, как свеча под утро.

Из-под ребра не вылущены тени

страстей-стилетов. Радостно кому-то,

что в душах отпечатаны колени.

Да, мой палач: колено - это горло

терпения, что так неумолимо,

А в чьих-то душах застревают сверла

и пули пролетают только мимо.

И лезвие в зазубринах коснется

нежнейшей плоти шеи и колена,

и в счете этом кто-нибудь собьется,

и в кубках желтых часть тебя священна.

Моя душа - как тонкий детский мячик,

она подскочит - в уголок забьется,

но, если ей так не хватает вмятин,

то, значит, жизнь еще не повернется.

А в синих окнах белые матроны,

и день свой палец окунает в охру,

и в толстых лужах плавают балконы,

и кружева накидок черных мокнут...

ОКТЯБРЬ, 1983. БРЕСТ - БОБРУЙСК

СЧИТАЛКА

Рев самолета. День. Синей машины тень. Встали дорогой львы. Лица твердят: "Увы".

Есть на траве трава. В мареве красных два. Белый халат. Колпак. Рамка тебе не враг.

Серый приемник. Руль. Звуки речей, как нуль. Синий капот. И герб. Молот на нем и серп.

Падают вниз два льва. Снова "один" - трава. Глаз разряжен и пуст. Слышится кости хруст.

Ветер гранит стекло. В мире бессмертно зло. Слово как камень: "Есть! " В цифрах вам будет месть!..

Январь, 1986.

* из книги "СОПРЕДЕЛЬНОСТИ" *

МИССИЯ

моей жене Алле Сквозь дебри страха и чащобы зол я прорывался, становясь похожим на тех, кто в этих дебрях жизнь провел.

Моя пятнистой становилась кожа, и панцирь, весь зловонный, покрывал мне тело, для которого был - ложе.