Игра - Скотт Кершоу

но он берет себя в руки и делает шаг вперед, в квартиру, все сильнее чувствуя внутри стылую пустоту. Он не закрывает дверь – не хочет оказаться в ловушке, что просто нелепо, потому что он вообще не верит в это все. Ведь так?

Квартира Крейга такая же, какой он ее помнит. Не совсем дно, но тем не менее холостяцкая берлога. Запах стоит, как в пещере, где разлили каплю «Брюта»[14]. Это среда обитания взрослого мужчины с интересами подростка, такие, как правило, не способны на длительные отношения, и здесь царит такой бардак, какой Бретт ни за что не потерпел бы в своем доме. Открытая коробка из-под пиццы, полная корок, пустые контейнеры Dunkin’ Donuts. Ни рамок с фотографиями на стенах, ни безделушек, ни памятных вещей. Только банки из-под пива на кофейном столике, рядом – без шуток – бутылка лосьона, рулон неиспользованных кухонных полотенец и несколько порнографических журналов.

От этого зрелища Бретту становится не по себе, а щеки начинают гореть. Неужели люди до сих пор покупают порножурналы? Он решается бросить взгляд на обложку лежащего ближе к нему – того, что не открыт на развороте. The Girls of Penthouse, сентябрь/октябрь 1999. Да это к тому же старые фавориты.

И Крейг думает, что Бретт должен в это поверить? Что дверь распахивается, он сидит тут со спущенными до лодыжек штанами и дрочит на журнальчик, хранившийся у него двадцать лет, который купил, пока Бретт был в колледже. Первоначальное смущение Бретта трансформируется в жалость, но это по-прежнему не укладывается у него в голове. Это все слишком… почему-то слишком неправильно. Как будто декорации. А это что, кровь на спинке дивана? Конечно, кровь, около дюжины идеальных капель размером с пенни. Он качает головой. Ни за что. Не куплюсь.

Бретт испуганно вздрагивает от вибрации в кармане пальто. Еще одно сообщение, на этот раз короткое:

«ВРЕМЯ ВЫШЛО.

ПРОДОЛЖАТЬ?»

Он качает головой, убирая телефон в карман.

Если быть беспристрастным, он понимает концепцию отрицания. Даже где-то глубоко внутри осознает, что как раз сейчас может это испытывать. Возможно, так и есть. Он оценивает ситуацию критически, но это, безусловно, лучше, чем впадать в истерику. Быть скептиком куда безопаснее, чем доверчивым. Он усвоил это еще со школы.

Итак, что же здесь произошло? Застать мужика со спущенными штанами – значит позволить злоумышленнику получить преимущество, но дальше что? Неужели Бретт должен поверить, что они – кто бы эти они ни были – ударили Крейга по затылку пистолетом, как делают в кино, а затем спустили на лифте и затащили более девяноста килограмм бессознательной туши в багажник какой-нибудь машины? А может, они вывели Крейга из здания под дулом пистолета или старого банана в кармане пальто? Хоть мы и в Бронксе, но такой подвиг представляется довольно сомнительным, учитывая, что находится напротив этого здания…

Бретт обходит диван, игнорируя кетчуп – кровь, это кровь, когда же ты очнешься и втемяшишь это в свою тупую башку, – и выглядывает в окно четвертого этажа. Сразу напротив, на углу Александр-авеню, расположен нью-йоркский 40-й полицейский участок. Бретт видит синюю униформу собравшихся на ступеньках. И днем и ночью полицейские машины стоят на отведенных местах по обеим сторонам дороги, включая места возле входа в это здание.

– Я не вчера родился, – произносит Бретт. – Крейг, ты серьезно думаешь, что можешь шантажировать меня? Подумай еще раз. – Он открывает окно. Холодный воздух, ворвавшись внутрь, выветривает остатки одеколона и еле слышный запах попкорна от старых нестиранных вещей, и квартира наполняется шумом оживленной улицы и непрекращающимся грохотом отбойного молотка.

Бретт высовывается в окно, над его привычной застенчивостью берет верх нечто, близкое к помешательству, и, сложив ладони рупором, он кричит:

– Эй! Эй! Офицеры! Сюда!

Внизу на ступеньках стоят трое полицейских. Они травят анекдоты, смеются и не слышат его. Звук молотка совершенно заглушает его голос. Бретт хмурится, оглядывая дорогу в обоих направлениях, но не может понять, откуда доносится шум. Скорее всего, это какая-то частная компания, решает он, потому что уверен – департамент транспорта не работает в федеральные праздники.

Единственный человек, который, кажется, заметил его, это татуированный наркоман с осветленными волосами, как у Слим Шейди. Он остановился, разговаривая по телефону на тротуаре у обочины, и уставился вверх на мужчину, торчащего в окне. Бретт с раздражением пробует еще раз:

– Офицеры, эй! У нас здесь проблема! Вы слышите меня?

Они не слышат. Он еще пару раз зовет, а потом, стиснув зубы, захлопывает окно.

– Не беспокойся, – говорит он квартире, – я просто спущусь вниз и приведу их. Это твой последний шанс положить этому конец. И что ты будешь делать?

Он целую минуту или две ждет, как будто Крейг может выскочить с ухмылкой и поднятыми вверх руками: «Ладно, Бретт, ты меня раскусил! Я все это время был в шкафу. Понял? Подшутил над тобой, ха-ха-ха!» – и вылетает из квартиры.

В лифте карман начинает вибрировать, но звонок почти сразу же прерывается, когда раздвижные двери смыкаются и сигнал пропадает. Бретт достает телефон, отмечая, что это был видеозвонок со скрытого номера.

Теперь, когда его блеф раскрыт, Крейг понял. Бретт с самого начала был прав. Хотелось бы ему испытывать самодовольство, но он лишь чувствует, как свалилась гора с плеч. Что за дурацкая игра! Кто-нибудь мог пострадать.

Как только он выходит на первом этаже, телефон в руке снова вибрирует. Еще один видеозвонок. В этот раз он отвечает, хоть и прижимает большой палец к фронтальной камере, чтобы с его стороны было видно только темноту; терпеть не может неудачные ракурсы на этих штуковинах, и сейчас у него нет настроения. Не хочет, чтобы Крейг увидел, как сильно напугал его.

Соединение установилось, а потом начинается прямая трансляция.

В один момент пустой вестибюль вокруг Бретта, остальная часть многоквартирного дома и вместе с ними весь Нью-Йорк словно затихают. Наконец смолкает отбойный молоток на улице. На экране Крейг – тут он оказался прав, но Крейг по-прежнему привязан к стулу, как и на предыдущей фотографии, на нем все та же хоккейная майка, белье и серебристый скотч.

Кровь на его лице сейчас темнее. Взгляд уставший, но сердитый. Звук на другом конце выключен, только видео, и почему-то от этого вдвойне тревожно.

Телефон, ведущий съемку, мечется с включенным на полную фонариком, выхватывая мокрое пятно на боксерах Крейга и запястья, привязанные двойными стяжками к подлокотникам кресла. Видимо, сигнал слабый, потому что картинка постоянно тормозит, как будто может выключиться в любую секунду.