Возвращение в Вальбону - Йозеф Хабас Урбан
– Какого народа? – Мой язык тоже едва шевелится. – Я же серб!
– А когда мы вас всех повесим, – Арон вливает в себя очередной стаканчик сливовицы, – чья потом будет плотина здесь, в Косово?
– Ты прав. – Я хлопаю его по плечу, иронически смеясь. – Тогда она будет вашей, собственно, прямо твоей, потому что ты станешь президентом Великой Албании!
Мы вместе ржем, пьем и подзадориваем друг друга. Но где-то в глубине души я не совсем уверен, что за болтовней Арона не скрывается что-то серьезное.
Время в Косовской Митровице течет, как вода в Ибаре. Йованка продолжает рисовать свои странные видения, а малыш Владимир растет. Через четыре года в провинции Косово произошел прием выполненной работы, как прежде на Мратинье. Мы сдаем наш труд: я, как главный инженер, и Арон, как руководитель строительства. Только Иосип Броз Тито на празднование не приехал – он болен и через год умрет. Но торжество устроили великое.
В последний день нашего пребывания Йованка опять рисует над Ибаром. Элиса наблюдает за ней из садового ресторана. Сын Владимир вертится вокруг матери. Вдруг Элиса замечает, что к мосту приближается группа мужчин с юга, но уже поздно. Навстречу им двигается толпа с севера. Мужчины сталкиваются лоб в лоб. Йованка сидит на мосту посреди реки, в руке у нее не меч, а обычная кисть. Албанцы и сербы у нее на глазах режут друг друга бритвами, колют ножами. У каждого своя правда, за которую каждый готов умереть прямо сейчас. Кем-то брошенный камень попадает ей в голову. Она молча падает под треногу своего мольберта. Малыш Владимир плачет, думая, что мамочка умерла.
Сербы отступают на север, у одного из них из-под рубашки ручьем течет кровь. Двое его товарищей летят вниз головой в Ибар. Толстый албанец хватает Владимира на руки, крича, что у того сербские глаза, намереваясь и его сбросить с моста в реку.
– Ты что творишь? – кричит толстуха Элиса, пробиваясь к мужчине. – Ты что, не знаешь, что это жена албанского архитектора Арона Ходжи?!
Ее уловка мгновенно срабатывает.
Толстый мужчина испуганно ставит Владимира на мост.
– Простите, госпожа! – Он слегка кланяется. – Давайте все отсюда, – говорит он своим компаньонам. Мужики, немедленно попрятав ножи, убегают. Кто-то из них кричит остальным:
– Нет ничего страшнее мести Арона Ходжи!
Йованка открывает глаза, и, хотя с виска ее стекает кровь, она улыбается сыну. На незаконченном полотне мост, на котором он стоит сейчас. Под мостом в мутном потоке плавают мертвые тела мужчин, их лица погружены в воду. Элиса переводит взгляд с картины на реку, из которой мокрые сербы выбираются на берег. Но на картине изображено и еще кое-что – пустая детская коляска.
– Мамочка, вставай! – Сын подает ей маленькую ручку. – Мы должны идти домой!
Никаких веселых проводов по поводу нашего отъезда не устраивают. Йованка сидит в машине с повязкой на голове, крепко держа в объятиях сына. Я уже хочу сесть за руль и нажать на газ, но Арон, стоящий рядом, хватает меня за плечо. Он просит не спешить. Его жена Элиса смотрит на нас из окна виллы заплаканными глазами.
– Прости за то, что случилось. – В его голосе нет ни капли смирения. – У нас в городе уже давно проблемы с сербами!
Он подает мне руку, но я отворачиваюсь от него. Он в бешенстве машет рукой Элисе, чтобы она не смотрела на нас. Занавеска мгновенно задергивается.
– Когда вы здесь утопите в реке последнего серба, – говорю я провидчески, – плотина будет ваша!
Мы возвращаемся в Белград в смешанных чувствах. Мы думаем о доме нашей мечты в виноградниках, который построила по нашему заказу строительная фирма. Больше всего воодушевлена Йованка. Ее приводит в восторг огромная терраса с прекрасным видом на реку и на «ее» мост. Я каждый день вожу сына в школу, жена остается дома. Она живет вольно, пишет пейзажи сербского края, чаще всего – закаты. Каждый день ближе к вечеру она на велосипеде ездит к железнодорожному мосту – с него ей открываются далекие виды. Огненный шар над Дунаем выглядит на ее полотнах немного апокалиптически. А годы бегут быстрее, чем вода в широкой реке.
Сын унаследовал мои склонности к технике, от Йованки он получил безмерное упорство. После гимназии он поступил в Белградский технический университет и, к моему удивлению, выбрал специальность гидростроителя. Я езжу по всей Югославии, контролируя строительство плотин. Временами я должен бывать в командировках и в Косово. Там теперь часто проходят демонстрации за отделение его от Сербии. С Ароном мы не спорим. Работа соединяет нас больше, чем политика. О ней мы не говорим вообще.
В течение нескольких дней моей командировки я останавливаюсь у него на вилле, на звонке там по-прежнему написано «Инж. Арон Ходжа, архитектор». Каждый вечер мы выпиваем с ним и с его женой Элисой за наши семьи. Она постарела за эти несколько лет.
В 1991 году в Югославии начинается война, количество моих командировок уменьшается по мере того, как уменьшается моя республика. Двумя годами позже Йованка напишет еще одну картину с изображением горящего моста через Дунай. Никто из нас не понимает, как может гореть металлическая конструкция. Но она настаивает на своем, говоря, что именно так она все видит. Я снова начинаю беспокоиться о ее здоровье, особенно когда вижу на полотне, что половина города тоже объята пламенем. Она отказывается идти к психиатру, что меня не удивляет. Вместо этого она каждое утро ездит на старый железнодорожный мост. Она сидит на треногом стульчике, рисует Дунай и город, полный небесного огня.
В девяносто шестом Владимир оканчивает университет, его уже ждет место у нас, в Институте водного хозяйства. На церемонию вручения диплома собирается вся наша семья, и это последний раз, когда мы все сидим за одним столом. Мое приглашение принял и Арон, с которым я не виделся уже два года. С ним приезжает в Белград доктор Пауль Фишер из клиники в Берне. Мой друг представил его мне за день до торжественной церемонии; это симпатичный человек, к тому же руководитель международной организации Help Victims of the War («Помощь жертвам войны»). Доктор детально описывает нам свой проект. С помощью базы данных тысяч людей он помогал беженцам в Руанде
