Владимир Хлумов - Прелесть (Повесть о Hовом Человеке)

Да, он любил свою работу, потому что лечить - это дело с результатом. Конечно, не всегда успешно - ведь не Бог, да кое-что умеет. Он поиграл тонкими красивыми пальцами и испытал удовлетворение.

Доктору не сиделось. Ему хотелось с кем-нибудь обязательно поделиться своим знанием. Как раз по аллее шел сухой, как заключение о смерти, мужчина. То был профессор-физик с тяжелым, третьим инфарктом. Уж он-то должен понять меня.

- Здравствуйте, Владимир Михайлович, как самочувствие?

- Отлично доктор, добрый день! Профессор очень приятно улыбнулся.

Вообще, надо сказать, он больше был похож не на профессора, а на студента, только не молодого. Да и было ему лет сорок пять.

- Знаете, профессор, я тут на скамеечке заснул и приснилась мне какая-то философская чепуха, но не просто метафизика, а конкретная довольно неприятная комбинация, впрочем, даже жуткая и страшная.

- Бывает. А что конкретно, извините, если вторгаюсь?

- Да конкретно долго рассказывать... Я в этой связи хотел спросить.

В чем все-таки состоит единство картины мира?

- Физической? - профессионально уточнил профессор.

- Ну, например, да.

- Единство физической картины мира состоит в том, что разные студенты, решая одинаковые задачки, часто получают один и тот же ответ. - Владимир Михайлович улыбнулся.

- А без шуток? - доктор еще не совсем отошел от сна, а чувство юмора по-видимому просыпается в человеке последним.

- Знаете, доктор, без шуток, можно много чего наговорить, и про критерий истины, и про копенгагенскую школу, но, лично для меня, по самому большому счету именно это и является доказательством существования мира. Во всяком случае, меня это очень радует. Радует и в тоже время настораживает.

- Поясните вашу мысль.

- Ну, возьмем, например сердце человека.

- А, это ближе.

Доктор вначале обрадовался, но потом насторожился.

- Сердце человека, с физической точки зрения - это насос, сокращаясь, оно создает перепад давления в полном соответствии с законом Бойля-Мариота... - профессор с сомнением посмотрел на врача, и даже как-то извинительно улыбнулся, будто он грязно выругался.

- Да, да, - понимающе кивнул доктор, - фамилию припоминаю.

- ...под действием которого кровь гонится по сосудам, кстати, и в голову, - продолжил Владимир Михайлович. - Так вы знаете, что замечательно - хотя сердец столько же, сколько людей, и у каждого из этих людей свой взгляд на мир, зачастую весьма далекий от крайнего материализма, несмотря на все это сердца бьются в точном соответствии с законами Бойля-Мариотта. Меня этот факт просто настораживает.

- Настораживает? То есть вас как физика?

- Как человека! - профессор улыбнулся, - Ну и как физика, конечно, впрочем, я не могу вам точно сказать, где эта физическая часть у меня конкретно расположена, знаете ли, все эти границы весьма условны.

- И что...

- Так вот, представьте на минуту, такой странный мир, в котором у каждого человека, внутри свой личный закон Бойля-Мариота.

- Тяжеловато лечить в таком мире.

- Не то слово, но гораздо хуже то, что так и должно было быть, если бы мир действительно был дикой неодушевленной природой.

- Ну, это как-то странно слышать из уст естественника.

- Отнюдь, - уверенно возразил Владимир Михайлович, - А ели бы я вам сказал, что это не мои слова, а слова Альберта Эйнштейна...

- Право не знаю.

- Да не важно, Эйнштейн тоже ошибался, но, правда, не всегда.

- То есть, вы хотите сказать, что закон этих Бойля с Мариоттом потому существует, что кто-то специально его настроил?

- У вас светлая голова, доктор, очень рад за нашу медицину. Только курите вы зря.

Михаил Антонович виновато улыбнулся.

- Да, странно мир устроен, - вдруг профессор переменился, Мы вот говорим о философии, спорим, весело пикируемся, бренчим на гитарах, поругиваемся, а меня все один студент мой мучает, то есть теперь уж бывший мой студент. - Профессор помрачнел,

- Я почему-то все время думаю о нем.

- А что, интересный студент?

- Да, необычайно интересный человек, талантливый, умница, но очень, как бы это сказать вам, без кожи, что ли, казалось бы, чего теперь в тоску впадать, живи, работай, а он, знаете ли, начитался Кастанеды, и стал миром управлять.

- То есть как управлять, - опять насторожился доктор.

- Ну как, не знаю уж точно, не силен я в этом, да ведь я и не знал толком ничего, вот только уж потом... - профессор будто оправдывался.

- Потом ? После чего?

- Он, представьте, с закрытыми глазами поперек Ленинского проспекта пошел...

- И что?

Доктор замер, а профессор прямо поглядел ему в глаза и выдохнул:

- Погиб.

- Но может быть, он был предрасположен? Знаете ли, бывают такие впечатлительные натуры.

- Бывают, и нередко, ведь их было на самом деле двое таких у меня...

- Как? А что, второй тоже?

- Нет, пока нет...

- Я, кажется, знаю, о ком идет речь...

Они не говоря ни слова с пониманием посмотрели друг на друга.

- Что же делать? - доктор задал вечный вопрос.

- А я уже сделал, - профессор хитро улыбнулся, - Конечно, все зависит от него самого, но кое-что я предпринял, нет не спрашивайте, то есть не поверите, если скажу, да вот и скажу, я в книгу написал.

- То есть вы оговорились? - доктор опять насторожился, когда услышал про книгу.

- Нет, именно не книгу, хотя я книгу тоже написал и не одну, а на этот раз написал точно в книгу. Представляете профессора московского университета, воровато пробирающегося в ночи к одной из монументальных чугунных скульптур, вы наверное знаете, у высотного здания, в таком очень социалистическом духе исполнены.

Доктор живо представил чугунных студентов, расставленных вокруг университета с высочайшего благословения Иосифа Виссарионовича.

- Кстати, понимаете, какая хитрая штука, ведь он и нас спасти бы мог...

- Нас-то зачем? - удивился доктор.

Теперь он заметил как по зеленеющему газону спешит сестричка. Девушка в стерильно-белых одеждах еще издалека крикнула ему:

- Доктор, с Михаил Антоновичем, кажется инфаркт, - протянула свиток, почему-то пергаментный, с красной изрезанной линией, - Вот кардиограмма.

Он внимательно посмотрел на зазубрины, черканул вокруг некоторых большой прописное "О" и уверенно скомандовал:

- Готовьте к операции, - и, обратившись к профессору, развел руками.

- Извините, работа.

- Понимаю, - как-то странно улыбнулся Владимир Михайлович, точно как при упоминании Бойля-Мариота.

- Не скажу, что вы меня успокоили, но все равно спасибо.

- Не стоит, - коротко отрезал профессор и пошел дальше по аллее, которая теперь казалось бесконечной.

Доктор посмотрел в московское небо цвета берлинской лазури и подумал, а хорошо бы махнуть с сестричкой на Оку, там он знал отличные места, с золотистыми песчаными отмелями, с рыбалкой, с отдельными домиками санатория "Заречный". В операционной все уже было готово. Больной был накрыт по грудь белой простыней. Зачем они белое-то постелили, подумал доктор и как можно уверенней посмотрел в глаза пациенту. Тот был бледен. Беспокойно следил за всяким движением хирурга.

- Ну что, братец, сердечко пошаливает? - он похлопал Михаила Антоновича по плечу и оптимистически улыбнулся.

Доктор действовал смело и решительно, то есть автоматически, сам же все продолжал обдумывать диалог у скамейки. Наверняка физик пошутил.

- Ну-ка сейчас поглядим, что у нас с законом Бойля-Мариотта.

Он одним движением резанул больного и вскрикнул от боли.

- Черт, что же они без наркоза режут? - Подумал Михаил Антонович. А впрочем, некогда, ситуация критическая. В глазах пошли разноцветные круги, из которых постепенно возникли кадры Бондарчука "Война и Мир", но не батальная сцена, а именно взгляд из телеги смертельно ранеными глазами Андрея Волконского. Доктор не любил Толстого, и ему было обидно смотреть эту картину именно сейчас. Впрочем, небо стало как-то тяжело крениться, и появился кусок Бородинского поля. Оно было видно сквозь тонкие сухие стебли овса, подложенного для мягкости в телегу. Полки наступали, конница обходила флангом, на пригорке в белых обтягивающих толстенные икры панталонах сидел император. Но все это было скорее в его голове, а на самом деле сражение уже покрывалось дымкой, будто его телега была аэропланом. Вскоре в сиреневом тумане покрытый показался город. Отсюда он напоминал Москву.

- Пристегните ремни, - послышался голос с неба. - Через несколько минут наша телега совершит посадку в городе Париже.

- Но как же Париж? - удивился доктор, - Там Эйфелева, а здесь Останкинская! В небе кто-то засмеялся и пояснил: