Е. Хамар-Дабанов - Проделки на Кавказе

Часа за два до рассвета хищники подъехали к Кубани и начали переправляться по своему обыкновению, т. е. двое верховых остановились посреди реки, держа ружья наизготово, другие два продолжали следовать я, подъехав к нашему берегу, быстро выскочили; в это мгновение залп из казачьих ружей поверг обоих на землю бездыханными, в •ту же минуту выстрелы из обоих орудий положили много горцев, остававшихся на противоположном берегу. Неприя­тель, убедясь, что он открыт, стал отступать; кордонный начальник кинулся со своим отрядом вплавь через Кубань и открыл перестрелку, но неприятель, удаляясь медленно, продолжал упорно защищаться. Наконец, на рассвете, видя малое число казаков, его преследующих, он остановился и окружил наш отряд; однако выгодное место, избранное кордонным начальником, дало войску возможность оборо­няться. Два часа оставался он в таком положении; капи­тан Пустогородов, по трусости или по непростительной мед­ленности, слыша неумолкающую перестрелку и пальбу, ехал тихо, поджидая третью команду, отправленную за Кубань, за которою он своевольно послал. Положение кордонного становилось уже отчаянно, когда офицер, бывший со вто­рою командою на берегу закубанской речки, слышавший упорный бой и предполагая, что его появление даст выгод­ный оборот сражению, понесся со своими людьми к месту, где слышалась пальба, и, ударив неприятелю в тыл, при­вел его в совершенное смятение. В это мгновение кордон­ный начальник бросился в шашки со своими казаками и обратил хищников в бегство; тогда только прибыл капитан Пустогородов, загладив вину свою раною, полученною им гфи преследовании неприятеля. Хищники потеряли до пя­тисот человек, которых тела остались все в наших руках; в числе убитых находятся знатнейшие из предводителей горских народов; сверх того, неприятель покинул множест­во раненых и убитых лошадей; полтораста отбито с сед­лами: из последних — сто кордонный начальник роздал ка­закам, потерявшим своих во время дела, а о пятидесяти остающихся испрашивал разрешение, куда девать. В заклю­чение донесения была поименно свидетельствовано об от­личии, оказанном прикомандированными офицерами, при­бывшими участвовать в экспедиции.

Тут капитан Пустогородов захохотал, у Пшемафа на­вернулись слезы.

— Куда же делись еще сто лошадей?—спросил кабар­динец после минутного молчания.— Ведь я сдал одних оседланных полтораста.

— А лазутчиков-то наградить надо чем-нибудь!—отве­чал Александр с язвительною улыбкою.

— Делать нечего!—сказал Пшемаф,— хотя позорно черкесу быть доносчиком, но на первом инспекторском смотру буду жаловаться.

— Сделаете только себе вред,—примолвил Пустогоро­дов.

— Каким же образом? Разве я не имею явных, неоспо­римых доказательств, что все это лишь наглое вранье?

— Оно так! Да ведь это донесение пойдет от одного на­чальника к другому, следственно, уважив вашу жалобу, вся­кий из них должен сознаться официально, что дался в обман! Притом все прикомандированные читали донесение: их личная выгода поддерживать написанное. Но наконец — положим, вы вселите сомнение, захотят узнать истину, при­шлют доверенную особу: кордонный начальник в угоду ей импровизирует экспедицию, в которой доверенное лицо бу­дет участвовать. Блистательное представление о нем, иска­тельность кордонного начальника поработят признательную душу приезжего, и этот, напишет: «Хотя донесение несколь­ко и хвастливо, но дело, однако было точно славное! Досто­верного узнать я не мог ничего по причине различных по­казаний допрашиваемых». Кончится тем, что вы останетесь в дураках, приобретете много врагов; а вымышленные под­виги кордонного будут по-прежнему печататься в « Allgemeine Zeitung».

— Ужели вы, Александр Петрович, не оскорбляетесь такою на вас клеветой?

— Если б и оскорблялся, к чему послужило бы это со­знание? Совесть и товарищи ни в чем меня упрекать не мо­гут; знакомые не поверят клевете, до незнакомых мне дела нет; к тому же в настоящее время трусов не существует. Вот если б меня отдали под суд, тогда я стал бы поневоле оп­равдываться.

— Да вы ничего не получите!

— Пшемаф! Это будет не в первый и не в последний раз; разве со мною одним это случается? Зато вы видите, как я служу, лишь бы только не могли придраться ко мне: впрочем, брань и хула нечестного — хвала честному.

Доложили о полковнике. Пустогородов приказал про­сить его, взяв с Пшемафа слово молчать о донесении.

VI

Горестные события

Tis not harsh sorrow, but a tenderer woe,

Nameless, but daer to gentle hearts bellow,

Felt without bitterness – but full and clear,

A sweet dejection – a transparent tear.

Byron

Почтенный полковник, войдя к Александру Петровичу, с искренним участием расспрашивал о состоянии его раны. Потом, подавая больному бумагу, примолвил:

— Прочтите, Александр Петрович! Я получил нынче предписание, которое, быть может, будет вам неприятно, но что же делать, черт возьми!

В бумаге предписывалось полковому командиру, под строгою ответственностью, отобрать немедленно у капитана Пустогородова обоих детей и представить их в Ставрополь: мальчика для отправления в батальон военных кантони­стов, а девочку для промена на русских дезертиров.

— Ты поедешь домой!—сказал Александр, поцеловав Айшату, у которой вместо ответа засверкали крупные сле­зы.

— Когда же вы думаете их отправить, полковник? — спросил капитан.

— Да дня через три надо будет.

Айшат сидела на кровати словно пораженная громовым ударом; слезы градом катились из глаз ее без малейшего кривления; странно было видеть это плачущее личико, со­хранившее всю свою ясность; но могло ли оно быть иначе, когда скорбь ребенка была сердечная, непритворная?

Дыду, увидя плачущую Айшат,- спросил на своем язы­ке, о чем она печалится, и когда узнал,—его черты внезап­но изменились, бледность покрыла щеки — все в нем выра­жало страх и опасение. Он устремил вопросительный, пол­ный скорби взор на капитана, который, кивнул только головою.

Мальчик опустил глаза, слезы лились из глаз его. Пос­ле минутного молчания он спросил:

— Куда же повезут нас?

Но Александр не мог отвечать и взглянул на отца Иова. Священник понял его и рассказал все мальчику.

Дыду внимательно выслушал: поднял вдруг голову, при­стально посмотрел на священника и щелкнул языком.

Капитан, к несчастью, погруженный в задумчивость, не слыхал этого решительного, отрицательного знака тавлинцев; отец Иов не понимал его значения.

День медленно клонился к вечеру, длинный, как те дни, когда постигает нас печаль.

Дыду много говорил по-своему с Айшатою, девочка без­молвно слушала и только изредка вопросами перерывала речь маленького тавлинца, Дыду был особенно ласков с Александром и во весь день не спускал с него глаз.

Вечером приятели Пустогородова играли в карты. Бес­чувственный Николаша дивился грусти брата, старался его развлечь, но тщетно. Айшат во весь вечер не отходила от капитана.

Часу в девятом Дыду вызвал ее; они разостлали на дворе коврики и при сиянии полной луны, разливавшей рос­кошный свет, приносили девственные молитвы творцу. Отец Иов, проходя мимо и услышав тяжкие вздохи детей, оста­новился, долго любуясь их набожностью. Окончив молит­ву, они встали; Дыду обнял крепко девочку, потом оба во­шли в комнату.

Преферанс кончился; собеседники Пустогородова гото­вились разойтись, когда прибежал казак, запыхавшись, звать Пшемафа к полковнику.

— Что такое?—спросили многие.

— Не могим знать,— отвечал казак,— должно быть, тревога на низу.

Спустя несколько времени послышались скачущие каза­ки. Александр, Николаша и отец Иов разговаривали вмес­те; Пшемаф возвратился к ним смущенный.

— Зачем же не вас послали на тревогу?— спросил Алек­сандр.

— Я уже был там. Пустое — хищников нет.

— Что с вами?

— Голова очень болит!

На дворе капитана засуетились!

Тщетно уговаривал Пшемаф раненого не выходить на сырой и холодный воздух, но Александр хотел узнать при­чину случившегося, шума.

Вышед на крыльцо, он увидел казаков, которые тащили что-то к нему на двор.

— Что это такое?—спросил Пустогородов.

— Дыду, ваше благородие!—отвечал один из телохра­нителей Александра.—У этих казаков души нет —хуже со­бак!

Александр подошел к мальчику: он был обрызган кро­вью, тело его едва было тепло; все усилия привести тавлинца в чувство остались напрасны. Он испустил дух.

Александр расспрашивал, что случилось с мальчиком.

Дыду поздно вечером выехал вооруженный из станицы верхом. Никто на выезде не останавливал его: все знали питомца капитана Пустогородова. Он спустился по балке к Кубани и направлял коня на брод, оглядываясь на все сто­роны. Казаки, лежавшие в секрете за кустами, приняли было его за хищника, но видя, что он один, окликнули по-русски. Он выхватил, молча ружье из нагалища. В это вре­мя секрет выстрелил по нем; мальчик поскакал по узень­кой тропе, проложенной в кустах, наехал на другой секрет, который, слышав выстрелы, сделал по нем залп и попал в него; однако, мальчик поворотил лошадь и бросился в Ку­бань; он попал на глубокое место, где обняв коня, поплыл вдоль берега.