Развлечения для птиц с подрезанными крыльями - Булат Альфредович Ханов

я не страдаю комплексом неполноценности. Мне это попросту незачем.

Елисей не остановился и не споткнулся. Он молчал, и Ира про себя чуть не молила, чтобы он разрядил обстановку беззаботной шутейкой.

– Ты асексуальна? – спросил Елисей.

– Да. И это не позерство.

– Прости, я обязан уточнить кое-что. Это ведь не связано с тоской по тому своенравному человеку, который сбивал тебя с пути и закатывал публичные истерики? То есть это не вежливый способ донести до меня мысль, что мы всего лишь друзья и мне нечего ловить?

– Нет-нет, ты что. Никакой тоски по бывшим. Я действительно асексуальна. И мне комфортно быть такой.

– Прости, пожалуйста.

Они покинули кремлевские стены. Дорога спускалась к пустынной набережной, освещенной сотнями фонарей. С реки дул влажный ветер, но его шумные порывы не пугали Иру.

– По-моему, это круто, – сказал Елисей, артистично спрыгивая с последней ступеньки на мощеную мостовую. – Любвеобильность Лены меня порядком напрягала. Мало того, что полежалки с ней выжимали из меня все соки, так эти нежности еще и упрощали наши отношения. Бесконечные обнимашки порождают стандартные разговоры, а застой формы – это симптом скудного содержания.

– Точно! – радостно подхватила Ира. – Я в такой плоскости об этом не думала.

– Сужу по собственному опыту. Время, когда мы не миловались друг другом, мы тратили на заморочки вроде Лениной депрессии и моей черствости.

– Твоей черствости?

– Ну да, меня обвиняли в черствости, если я хотя бы дважды в день не извещал Лену, как крепко я ее люблю.

– Я-то полагала, что у меня загоны…

Они миновали памятник молодой Елизавете верхом на необъезженном жеребце. Ира удивилась, какая вокруг тишина. Не только из-за малолюдности, но и из-за того, что лодочную станцию закрыли и оттуда не звучала музыка.

– Значит, моя нетактильность для тебя не помеха? – Ира обнаружила, до чего же робок ее голос.

– Скорее плюс, – заверил Елисей. – Это делает связь более разноликой и возвышенной. Не в нравственном смысле, а в романтическом. Блин, я снова упираюсь в пафос.

– Все хорошо.

– Я сказал «возвышенной», потому что имел в виду высокие ставки. Мы отвергаем привычные модели и движемся навстречу неизвестности, которая ничего не обещает. Это как прыжок с парашютом, но без инструктора. Как двадцать прыжков с парашютом.

Хотя Ира и плохо считывала чужие эмоции, сейчас она бы руку на отсечение дала, что Елисей глубоко взволнован. Взволнован и наэлектризован, словно испил тока из люминесцентных фонарей, двумя плотными рядами выстроившихся вдоль прямого, как стрела, пути. У Елисея не было ни представления о том, что их поджидает, ни плана, как жить дальше. Как, впрочем, и у Иры.

– У меня тоже есть загон, – произнес Елисей.

– Какой?

– Ты никому не расскажешь?

– Клянусь Леви-Строссом.

– Я серьезно.

– Никому не расскажу. Обещаю.

– Дома я хожу исключительно в шляпе. Ты не против?

– Чего?

Ира едва не споткнулась.

– Шутка-минутка, – улыбнулся Елисей. – Решил, что после критической дозы пафоса нам не помешает встряхнуться.

– Я повелась. Зачет!

На противоположном берегу в сияющем великолепии раскинулись роскошные высотки, снабженные консьержками, подземным паркингом, видеонаблюдением, сигнализацией и прекрасным видом на Кремль. Ира с удовлетворением отметила про себя, что печальный эпизод с Ромой уже не злит ее, а воспринимается как комичное недоразумение. Сам же элитный микрорайон в сознании Иры отсылал не к одному из череды ее собственных промахов, а к панорамным снимкам из заокеанской жизни. Возможно, набережная Сан-Франциско. Или Чикаго. Или Сиэтла.

Перекодировка образа. Из личной болячки в глянцевую картинку.

– Кстати, что ты вкладываешь в слово «человек»? – спросил Елисей.

– Не уверена, что я мастер определений.

– Тем не менее.

Что ж, логично.

– Так, – начала Ира. – Несмотря на то что мизантропические теории меня не устраивают, к гуманистам я тоже отношусь с подозрением. Концепция, будто человек от природы благ и невинен, кажется мне столь же простодушной, как и мысль, что внутри нас дремлет кровожадный монстр, усмиренный культурой и уголовным кодексом. Человек по натуре не плох и не хорош, не слаб и не силен, не ничтожен и не велик. Он в большей мере социален, чем биологичен, хотя и отрицание его природной основы – это непозволительное упущение. Бакунин, считавший независимость каждого индивида целью и вершиной истории, утверждал, что в любом из нас есть бунтарское чувство, которое пробуждает тягу к свободе, подчас отталкивающую и пугающую нас самих. Я бы назвала это бунтарское чувство отправной точкой человечества. Во что в итоге оно выльется в том или ином случае, зависит в первую очередь не от отдельного индивида и уж тем более не от высших сил, а от социального пространства. Тяга к свободе приобретает различные воплощения, число которых безгранично. С одной стороны, это творчество, коллективный труд, пиратские серверы с бесплатной музыкой, открытые проекты с горизонтальной организацией. С другой, гнев, массовая истерия, народный самосуд, нацистская чума. Чем сильнее человек стеснен, тем свирепее и прямее выражается его тяга к свободе. Он не нуждается в том, чтобы его вели за руку в светлое будущее, чтобы навязывали ему прелести имперского духа, религиозной чистоты, корпоративной этики или казарменного социализма. Человека не надо представлять перед воображаемым судом истории – он представит себя сам.

Как ни желала Ира обнять Елисея на прощание, она подавила порыв. Нельзя, чтобы в ней увидели растроганную девушку, изменяющую принципам, которые только что обозначила.

И все-таки она простушка. Будь она опытней, на речь Елисея в баре отреагировала бы сдержанней. Заявила бы, что польщена, и попросила бы время на раздумье. Нет, не попросила бы, а вежливо известила бы, что ей надо взвесить все варианты. И непринужденно перевела бы разговор в светское русло.

А что она?

Смутилась, убежала, а затем еще и выдала инструкцию по применению с заголовком «Ирина Тимофеева» на обложке. Раскрыла все карты.

Ну почти все.

И как теперь себя не корить?

Интерлюдия

«Бабушкина грядка»

С чего начинается родина?

С фантика, брошенного в урну?

С прелых осенних листьев, сметенных в кучу на школьном субботнике?

С удалого пира, который вы закатили друзьям по случаю первой получки?

Или, быть может, с первой поездки в плацкартном вагоне?

Чтобы посмотреть, как живет честной люд на земном шаре, лучшие умы крафтового цеха пустились в странствие по свету. Презрев выхолощенные туристические маршруты, они отдыхали в тенистых виноградниках Южной Моравии и бродили по кофейным рощам Колумбии, ели похлебку из черноглазой фасоли с обожженными солнцем реднеками и пили у камина виски с потомками шотландских переселенцев в Канаде, пьянели от вида бескрайних маковых плантаций в Афганистане и