Равнодушные - Константин Михайлович Станюкович

весьма важному семейному делу на свидание в «Анютино» (как они звали приют на Выборгской) на завтра, в два часа. По обыкновению, она адресовала письмо не на квартиру Козельского, который предусмотрительно просил своего друга никогда этого не делать, наученный прежним опытом, какие неприятные инциденты могут от этого произойти, — и, по обыкновению, вышла сама на улицу, чтобы опустить письмо в почтовый ящик, объявив Ольге, что хочет пройтись и кстати взять к чаю кекс.

— Ты ведь любишь кексы, Ольга?

Ольга, тронутая обещанием новой мебели и радостно мечтавшая о гнездышке, которое она устроит из кабинета, горячо обняла мать и с искренним чувством проговорила:

— А ты не сердись на меня, мамочка, за то, что я была резка с тобой. Прости. Не сердишься? Скажи?

— Разве я на вас могу сердиться?.. Только люби меня побольше, Оля… Теперь мне одно утешение в любви детей. И будем дружны. Ведь мы… брошенные, — прибавила Анна Павловна и ласково потрепала Ольгу по ее хорошенькой щеке.

II

Не до свидания было Козельскому.

Накануне он целый день рыскал по городу, чтобы найти денег. На днях был срок банковскому векселю в три тысячи рублей, и надо было во что бы ни стало заплатить, чтобы благодаря протесту не лишиться кредита. Вчера он не достал, и приходилось искать денег сегодня. Долгов у него было по горло, и доставать деньги все было труднее и труднее. Он уже узнал от одного чиновника в министерстве, сообщавшего ему сведения, что «лесное» дело провалилось благодаря Никодимцеву, и, несмотря на свое ликование, серьезно призадумался, когда подвел цифру долгов. Сумма была внушительная.

И вдобавок из-за этой записки Анны Павловны чуть было не вышло неприятности дома. Дурак курьер поторопился ее доставить, и, как нарочно, горничная подала на подносе письмо в то время, когда Николай Иванович пил кофе в столовой вблизи от Антонины Сергеевны, Она с обычной подозрительностью взглянула на маленький конвертик, конечно увидала женский почерк и тотчас же изменилась в лице.

Его превосходительство с большим мастерством разыграл роль удивленного человека и даже пожал плечами, взглянув на конверт. Он не спеша вскрыл конверт, предусмотрительно отложил его подальше от глаз жены и, отлично зная, что ее взгляд изучает малейшие движения его лица с упорным вниманием следователя по важнейшим делам, — еще равнодушнее прочитывал о том, что «Нику» зовут в два часа на свидание по важному семейному делу.

И его превосходительство был до некоторой степени искренен, когда, прочитав записку и написав на ней несколько слов карандашом, не без досады воскликнул, обращаясь к жене:

— Ведь этакая дура! Третий раз просит…

— Кто?.. О чем?

— Да эта… княгиня Туманская… Сын ее у меня служит. Балбес балбесом! Так не угодно ли мне дать ему повышение. Его бы выгнать надо, а не то что повышение…

И с этими словами Козельский сунул и конверт и записку в боковой карман, мысленно похвалил себя за то, что так блистательно обманул святую женщину и так вдохновенно оклеветал неизвестных ему княгиню Туманскую и ее сына.

Жена и верила и не верила.

Ее обожаемый Коля так часто бессовестно лгал, что подверг ее веру большим испытаниям.

Но почерк на конверте, и формат, и бумага показались ей похожими на почерк и конверты Ордынцевой, от которой прежде Антонина Сергеевна нередко получала дружеские записочки.

И Антонина Сергеевна, добросовестно желая сделать последнюю попытку к раскрытию истины, совершенно неожиданно проговорила:

— А мне показался почерк знакомым, Коля…

— А что ж… возможно… Почерки часто бывают очень похожие…

И, желая показать, что нисколько не интересуется этим, его превосходительство рассказал забавный анекдот по поводу сходства почерков.

— На почерк Ордынцевой похож… И конверт такой же! — проговорила Антонина Сергеевна, внимательно выслушав анекдот и взглянув в глаза мужа.

Но он их не опустил…

— В самом деле, кажется, похож… Но, слава богу, Ордынцева не имеет дел в министерстве, а сын ее далеко не балбес, а, напротив… очень основательный человек… Ну, до свиданья, Тоня… Пора и в хомут!

И он поцеловал руку жены и ушел в кабинет и струсил уже там, оставшись один.

— Этакий идиот этот швейцар в министерстве! — проговорил он.

Его превосходительство до часу просидел в своем министерстве. Оттуда в вицмундире и со звездой поехал к Кюба, наскоро позавтракал и в половине второго ехал на Выборгскую, рассчитывая, что свидание не продлится более получаса и он к трем часам поспеет на заседание комиссии, в которую он был назначен от своего министерства как человек основательно знакомый с финансовыми вопросами.

Ровно в два часа он отворил своим ключом двери «приюта». Анна Павловна была уже там, торжественно-печальная, хотя и одетая с тем особенным щегольством и с тою рассчитанною на любительский вкус Козельского привлекательностью, которые она считала при посещении «Анютина» такой же необходимой принадлежностью свиданий, какою офицер считает полную парадную форму при представлении по начальству. В этом отношении Анна Павловна с щепетильной добросовестностью исполняла свой «долг» очаровательницы «Никса», и хотя знала, что— сегодня не их определенные два дня в неделю свиданий, — все-таки, на всякий случай, явилась во всем своем великолепии: благоухающая, с подведенными бровями и в кольцах.

— Прости, Ника, что потревожила тебя…

И Анна Павловна подставила свои губы и так прильнула к губам его превосходительства, что тот сперва осовел и затем почему-то взглянул на часы.

— Что такое случилось, Нита?.. Рассказывай!.. У меня только полчаса в распоряжении, и я об этом очень жалею! — подчеркнул Козельский, значительно взглядывая на свою приятельницу. — Ты видишь… я в параде. В три часа я должен быть в комиссии.

— Этот подлец бросил нас!

И Анна Павловна, усевшись на тахту, передала в более или менее извращенном виде о «подлости» мужа, причем уменьшила цифру содержания, обещанного в письме мужа, на пятьдесят рублей.

— Но главное… Он требует дочь… Грозит скандалом… Я не хочу отдавать дочь… Посоветуй, что мне делать, как удержать Шуру… Как заставить его выдать какую-нибудь бумагу…

Эта новость, признаться, не очень понравилась его превосходительству, особенно в виду его далеко не блестящих финансов. И, разумеется, он тем искреннее дал совет не раздражать мужа и постараться войти с ним в соглашение относительно прибавки содержания.

— Твой муж все-таки настолько порядочный человек, что не заставит семью нуждаться.

— А дочь?..

— Лучше отдай ему… Не заводи истории, Нита…

— И Леша то же говорит… И никто за меня не заступится…

Анна Павловна заплакала, и его превосходительство в качестве человека старого воспитания, конечно, счел своим долгом подсесть к ней и постараться успокоить ее горячими поцелуями,