Сукины дети - Варя Мальцева

решилась, Лина чувствовала себя младенцем. Она чувствовала себя наконец-то свободной. Хуже просто не могло быть. Но и лучше тоже.

Лина понимала все в этом мире, ей досталось проклятье разума, от чего она и скончается, так и не увидев мир за пределами их маленького городка. Пусть так, Лине некогда будет жалеть об этом. Может, ад и существует, но она не боялась туда попасть. Она познала ад на Земле. Единственная ее надежда — смерть, ведь тогда она может просто стать удобрением для земли, а удобрение не думает ни о чем. Пусть Лина умерет в таком раннем возрасте, разведённая и без ребёнка, она не хотела бы жалеть хотя бы сейчас обо всем этом. Хотя бы сейчас, в последний свой час она хотела бы чувствовать себя лучше, чем вчера. Иначе бы смерть ее не имела никакого смысла, а делать что-то бессмысленно ей не хотелось — жизни хватило. Жаль, очень жаль, что она так и не услышала голос дочери, не увидела ее глаз. Сейчас она бы уже ходила в детский сад, рисовала на обоях смешных котов и любила бы сидеть с Линой вечерами на кухне. Она бы часто задавала глупые вопросы, любила бы слушать музыку и была бы Лине всем миром. Но вот уже три года она мертва. И этому всему не суждено было сбыться изначально.

Не закрывает дверь, бегом выныривая на лестничную клетку, где стены были разрисованы чем-то. Голубые стены давили на нее, и она бежала подальше от них, чуть ли не падая на ступеньках. Лина выходит из пропавшего дымом подъезд практически раздетая, в одной расстёгнутой куртке и без шапки. И уже ничего не пугает ее, даже этот холод, что щипал ее лицо и уши. Лина шла туда, понимая, что не вернётся домой сегодня. Она вообще никогда не вернётся домой. Но смерть ждёт её, она облизывается и хрустит снегом, скалится и показывает ряд жёлтых, полусгнивших зубов. Она чувствует ее запах, знает, что Лина придет с минуты на минуты. И смерть для нее имела форму. Но это была не старуха с косой, даже не скелет в балахоне. Смерть имела болезненно худое тело, покрытое шерстью, имела сильные лапы с большими когтями и клыки, которыми она безразлично разрывала тела людей, имела уши. Собаки — это не смерть, но смерть — это собаки. Собаки могут быть домашними, и тогда они, безусловно, просто собаки. Но только те твари, что выживали на улицах Сибири, были чем-то поистине ужасным. А именно их Лина видела всю жизнь.

Может, умерев физически, она наконец прекратит убивать себя морально. Именно этого она и боялась: сойти с ума ещё раз. Проедающая пустота внутри кусалась, и Лина чувствовала, как она умирает. Возможно, от нее остался лишь гной и сгнившие кости. Но на самом деле от нее не осталось ничего.

Она боялась сойти с ума, но больше всего боялась понять, что она умерла. Если сейчас она мертва, то она в аду, ведь провести вечность в этом мире — худшее наказание. Все это скорее походило на персональный ад, на индивидуальное чистилище для нее, Лина сомневалась в подлинности своей жизни. Сомневалась, но предпочитала не верить своим догадкам о своей вечности в этом сибирском маленьком городке собак. Если Лина и мертва, то она бы, пожалуй, умоляла о второй попытке смерти, только теперь уже умоляла бы наконец отсоединиться от этого бренного тела и стать просто тоскливой душой в самом пекле настоящего ада. Лишь бы не знать жизнь на земле, нет.

Лина была одна, рядом не было людей, у которых можно было спросить про факт существование ее жизни на данный момент. Но сердце билось, и она дышала. И это заставляло ее поверить в то, что она жива. Настало время это исправить.

В этой жизни она больше ничего не хочет, ничего больше не могло удержать ее. Всю свою жизнь, начиная от младенчества заканчивая своей молодой старостью, она была одинокой. Она видела всё: матерей умерших солдат, одиноких стариков, садистов и изуродованных котят, побитых детей, алкоголиков и наркоманов и их отпрысков, изнасилованных и насильников, брошенных щенков и иглы в булках, плачь ангела и смех дьявола. Как же хотелось выдавить себе глаза и наконец ощущать что-то вновь, кроме одиночества. Но ничего у нее не получится, и Лина это прекрасно знала. Настало время стереть себе память навсегда.

Лес — место, где обитали ещё более дикие собаки. Без ружья туда никто не ходит, ведь не возвращался живым, но Лина пошла. А возвращаться она и не собирается. В лесу была дичь, а собаки, голодающие в городе, с удовольствием бежали в него, чтобы найти себе пропитание. Они жрали всё: птиц, белок, кошек, слабых собак, иногда объедали трупы людей. Туда никто особо не совался без надобности: уж лучше пусть собаки живут там, чем в городе, желая заполучить кусочек мяса. В лесу собаки не трогали горожан — горожане не трогали собак. Только если кому-то понадобилось зайти в это треклятое место, если понадобилось вступить на территорию самых диких и злых собак, то тогда, с ружьём на перевес, они тихо заходили в лес, стараясь не привлекать внимание бешеных тварей.

Он встретил Лину дружелюбно, кидая пушинки снега на ее седую голову. Сумерки сгущались, намереваясь оставить Лину в полной темноте. Но она и так находилась в ней всю жизнь, так что миг, проведенный в темном лесу — ничто.

Она шла, под ногами скрипел снег, этот хруст раздавался эхом в пустом лесу. На окраине никого не было — Лина пошла вглубь. Ее не пугали сумерки, темный лес и бродячая смерть где-то рядом, ее пугали люди и то одиночество, которое они в ней породили.

Ветки под ногами трещали, снег скрипел, а быстрое биение сердца было прекрасно слышно в полной тишине, в которой иногда, покачиваясь, скрипели деревья, будто угрожая свалится на голову. Вдалеке слышится собачий лай; они заселили лес, обратно превратились в волков.

И этот ужас, скрытый за пеленой леса, способен свести с ума безвозвратно, способен лишить разума и счастья. Способен…

Слыша хруст веток и эхо шагов, собаки принюхивались, зыркали черными глазами в поиске движения и прислушивались к шуму. Лина была совсем рядом, но из-за темноты не особо видела черные силуэты, мелькающие на горизонте.