Война - Луи Фердинанд Селин

начистить ему мурло. Хорошо еще до смертоубийства не дошло. Мат-перемат поднялся такой, что хоть святых выноси.

— Ладно, — говорит наконец Каскад, — раз так, тогда я пойду читать в сортир, там, по крайней мере, я не буду видеть ваши свиные рыла, а вы продолжайте дрочить, не останавливайтесь, не стану вам мешать, сборище пидорасов.

Он это сказал. И вот тут уже вмешивается старик обозный из 12-го, таких брали только в РТА[28], который лежал в дальнем углу с диабетом. Он поднимается с постели и с размаху кидает свою утку прямо поверх ряда из двадцати двух коек. Обрызганы были вообще все. Утка же угодила в окно. Прибежали две сестры, все притихли. А потом опять все по новой. В итоге Каскад, который все еще там оставался, [сваливает]:

—  Спать я больше не хочу, — говорит он. — И пошли вы все на хер.

Он снова пытается зажечь свечку.

—  Иди подставь лучше жопу, долбоеб, хе-хе, хоть бы этого урода поскорее расстреляли, чтобы он больше здесь не отсвечивал.

Вот как он им надоел.

После этого Каскад действительно отправился в сортир и сел там, потому что светильник в одной из кабинок горел всю ночь.

Было где-то около часа ночи.

—  Слушай, Фердинанд, у тебя ничего нет почитать?

Я поискал в комнате санитарок. Я знал, что они хранили книжки в коробке из-под шляпы. Нашлись Занимательные картинки[29]. Там лежали целые подшивки. Каскад забрал все, ничего не оставил. Он стал заядлым читателем, надо сказать.

—  Прикрой дверь, — сказал я, — вдруг кто-нибудь придет...

Он закрывает дверь. Проходит час, второй. Он по-прежнему сидит там, закрывшись, я предпочитаю не вставать, опасаясь, что опять поднимутся вопли.

Наконец над крышей напротив начал потихоньку заниматься рассвет... той, что была украшена множеством цинковых кружев.

И вдруг какой-то голос заставляет всех буквально подскочить на месте, это был совсем не громкий, похожий на женский, что странно для жандарма, но одновременно чрезвычайно настойчивый и не терпящий возражений голос из коридора перед входом в палату Сен-Гонзеф:

—  Здесь у вас находится рядовой Гонтран Каскад из 392-го полка инфантерии, не так ли?

— Он в сортире рядом с вами, жандарм, — громко выкрикнул в ответ артиллерист, лежавший по эту сторону дверей.

Хлопнула дверь.

Каскад вышел. Раздались звуки защелкивающихся наручников щёлк, щёлк.

Там был еще один легавый, который ждал в конце коридора.

Мы даже не успели толком увидеть Каскада, его лицо точнее. Было еще слишком темно.

Через четыре дня его расстреляли в военном городке под Пероном, куда на четырнадцать дней был направлен передохнуть его 418-ый пехотный полк.

***

Меня уже задолбали все эти придурки в палате с их ратными подвигами. С того самого момента, когда стало известно, что Каскад в итоге был расстрелян, их словно заклинило на россказнях о своем бесстрашии. Внезапно все вокруг стали героями. Они, можно сказать, искали себе оправдание за то, что так по-скотски с ним обошлись в его последние часы. Его же тогда обсирали. Прямо никто о нем не говорил, но это их преследовало, я прекрасно видел. Служивший в обозе Жибун, тот самый, кому приходилось менять штаны всякий раз, когда в полдень над нашей лачугой пролетал самолет, на все лады расписывал свое пустяковое ранение. Минимум три пулемета прошили очередями его задницу. Не отставал от него и Аб-лукум, конник арабской кавалерии с фурункулами, все проблемы которого сводились исключительно к его фистуле, а под настоящими пулями он вообще никогда не был, что не мешало ему утверждать, будто в Марокко он в одиночку взял штурмом целый лагерь туземцев, просто ослепив их фонариком и громко вопя. Они испугались, по его словам. И весь этот бред они начали генерировать именно из-за Каскада. Я думаю, что у многих из них на душе было довольно паршиво. И эти байки помогали им справляться с тяготами жизни. У меня, в отличие от них, имелись настоящая медаль и солидный приказ, но я все равно не чувствовал себя в безопасности. Тут за неделю с тобой столько всего происходит, на что обычно требуются месяцы. Нужно быть предельно внимательным и осторожным, если ты не хочешь, чтобы тебя расстреляли во время войны. Можете мне поверить.

Как бы то ни было, они мне завидовали. Хотя я ничего не выпячивал. Я надевал ее только перед выходом в город. Теперь, когда Каскада не стало, меня больше некому было поддержать, если у меня вдруг начинала кружиться голова. С другими доходягами я не особо закорешился. Слишком уж много у нас на хате развелось мудачья. Каждый в той или иной степени мнил себя героем, но все были жуткими лицемерами. Ни слова про Л’Эспинасс, а лазарета внизу для них будто и вовсе не существовало, одно только это уже о многом говорит. Если кто-то решил тебе что-нибудь отдать, значит, ему просто лень было тащиться на помойку. Болтают без умолку или в крайне тяжелом состоянии — все себе на уме. Даже их агонии нельзя было доверять. Я сам видел, как самые ушлые из них, стоило прийти Л’Эспинасс, начинали ломать комедию, изображая умирающих. Реально такое было. А уж эту шлюху я хорошо успел изучить, какое бы возвышенное неземное создание она из себя не строила, я достаточно насмотрелся, как она лапала наиболее беспомощных и ловила кайф от якобы полезных для здоровья зондирований, и в итоге пришел к выводу, что, возможно, она даже и правильно себя вела. Она, по крайней мере, знала, чего хочет, в отличие от остальных. Благодаря Л’Эспинасс с ее странностями, я и сам тоже стал чувствовать себя увереннее. Когда она вечером приходила, чтобы меня поцеловать, я с силой засовывал ей между десен свой язык. Я намеренно старался сделать ей больно. Я знал, насколько это чувствительно. Но я заметил, что ей это нравится, я же наблюдательный. И это значило, что она начинает ко мне привязываться. Однажды она мне процедила:

— Фердинанд, я договорилась с руководством на площади. У вас серьезные проблемы с ухом, поэтому до начала заседания совета кавалерии, на котором будет решаться ваша дальнейшая судьба, вам позволили переселиться в небольшой домик в глубине нашего сада. Там уже поставили для вас кровать, вы сможете там лучше высыпаться, чем здесь. Никто вас не побеспокоит...

Надо было это слышать. Я сразу узнал свою малышку с ее коварством, изворотливостью и прочими не