Отель «Тишина» - Аудур Ава Олафсдоттир

— Хорошо, когда есть кому посмотреть со стороны, — сказал он вчера и добавил: — Нужно, наверное, снова пойти учиться.

Мы с его сестрой, помогая друг другу, приводим в порядок по номеру в день. Потом она занимается мальчиком.

Иногда Май прерывается и наблюдает, как я работаю. Случается, я отрываюсь от работы и замечаю, что она смотрит на мое отражение в зеркале; я наблюдаю, как она наблюдает за мной. Когда я поднимаю глаза, она отводит взгляд. Или собирается что-то сказать, но вдруг замолкает на полуслове. Иногда она смотрит, но не видит, и тогда я знаю, что она думает о чем-то другом. Она стоит неподвижная и отрешенная и ни на что не смотрит. А через некоторое время произносит:

— Простите, я задумалась.

Временами она смотрит на меня, словно понятия не имеет, кто я такой, и пытается найти мне место в черно-белой картине пыльного мира.

Она настойчиво расспрашивает меня в третий раз.

Я помогаю ей расстелить простыню, мы тянем каждый в свою сторону и заправляем края под матрас.

— Сюда никто не приезжает в отпуск, — говорит она, глядя прямо на меня.

Я выпрямляюсь. Стою с одной стороны кровати, она с другой. И хочет знать, что я здесь делаю. Кроме того, что помогаю ей с простыней.

Если бы мы сели, я и эта молодая женщина в розовых кедах, и сравнили бы наши израненные тела, подсчитали бы, сколько у кого шрамов, а затем подвели итог, она бы выиграла. У меня лишь незначительные царапины. Но даже если бы у меня в боку была открытая колото-резаная рана, эта девушка все равно бы выиграла.

— Сюда никто не приезжает без дела, — повторяет она.

То же говорит и мужчина в носках.

Кстати, я не видел его несколько дней. Он ведь упоминал, что отъедет по торговым делам?

— Полным-полно таких людей, как ты, ничего не понимающих в жизни, — сказал он, когда мы с ним столкнулись в последний раз.

Я должен сам подвергнуть свою цель сомнению.

Неожиданно для себя говорю:

— Я, собственно, приехал умереть.

Она смотрит прямо на меня.

— Вы больны?

— Нет.

Понимаю, что она потребует объяснения.

— Как умереть?

— Покончить с собой. Я еще не решил как именно.

— Понимаю.

Не знаю, что она понимает.

Не упомянуть ли, что в мире есть люди, которые хотят умереть, потому что происходящее для них невыносимо? Это была бы самая длинная фраза, которую я произнес за последние две недели.

— А почему вы не остались дома?

Она не спрашивает, не лучше ли умереть в окружении холодных гор.

— Хотел защитить дочь от того, что со мной случится.

— А меня? Меня вы не хотите защитить.

— Простите. Я не знал, что вы здесь будете. И мальчик. Даже не подозревал, что вас встречу. Мы ведь тогда не были знакомы, — добавляю я, чувствуя, насколько легковесны мои слова.

Не могу я сказать этой женщине, у которой нет ничего, кроме жизни, что я запутался. Или что жизнь оказалась не такой, как я ожидал. Если бы я сказал: «Я, как и все люди, люблю, плачу и страдаю», она бы, вероятно, поняла меня и ответила: «Я знаю, что вы имеете в виду».

— Я несчастный, — произношу во второй раз, если учесть сказанное маме. — И не знаю, как это исправить.

Мне словно слышится мамин голос: страдание всегда индивидуально, поэтому его нельзя сравнивать. Другое дело — счастье, оно одинаково.

Май смотрит в пол.

— Отец моего ребенка был экономистом и играл в джазовом ансамбле. Адам родился в подвале незнакомого дома, и мы с его папой были там одни. Мы плакали. Такой красивый ангел сошел с небес, сказал он.

Она замолкает, идет к окну и затем продолжает. Подыскивает слова, тщательно их выбирая:

— Его расстреляли на футбольном поле, и мы даже не смогли забрать тело. Позаботиться о нем, обмыть и похоронить. Мы видели в бинокль, как струйки крови стекали по его штанинам и рукавам. Мы думали, он уже мертвый, но наутро он поменял положение. Сначала лежал на спине, а на следующий день — на боку, вечером того же дня прополз два метра в сторону ворот. Я и не думала, что в человеке так много крови. Он умирал три дня. Мы видели, как сжимается под одеждой его тело, но потом нам пришлось бежать, а он остался.

— Прости, — повторяю я.

Сказать ей, что я себя не понимаю, не будет ли от этого хуже?

Она садится на стул, а я подхожу к ней и встаю перед ней на колени.

— Печаль как осколок в горле, — говорит она.

— Я не собираюсь умирать. Не сейчас.

Я мог бы сказать, не беспокойся, я не могу умереть. Или я мог бы сказать этой девушке, которая столько раз смотрела в дуло ружья и выжила, что я уже не тот, каким был десять дней назад. Или вчера. Что я меняюсь.

«Папа, а ты знал, что клетки тела обновляются каждые семь лет?» — заметила Лотос.

«Так человек постоянно перерождается?» — спросил Сван в порту, у бескрайнего зеленого моря, где по одну сторону причала китобойные суда, а по другую катера, которые возят смотреть на китов.

— Человек рождается, любит, страдает и умирает. — Май шмыгает носом.

— Я знаю.

— Некоторым моим друзьям не суждено было полюбить. Только страдать и умереть.

Я киваю.

— И хотя никто не знал, убьют его сегодня или завтра, люди не перестали любить.

Она встает и подходит к окну, поворачивается ко мне спиной. Блузка обтягивает спину.

— Мы держались вместе, все трое: я, Фифи и Адам. Хотели жить, а если что, то умереть вместе. Чтобы никто не остался.

Мальчик сидел за столом и собирал из мозаики, которую я нашел в гостиничном магазине, розовое сердце, но сейчас он слез со стула и подошел к матери. Он протягивает ей руку, и они стоят бок о бок, спиной ко мне. Он понимает, что она в смятении. Смотрит то на свою мать, то через плечо на меня. Поочередно. Я слышу, он о чем-то спрашивает. Хочет получить ответ. Хочет знать, что происходит.

— Вы знаете, что кровь чернеет, когда свертывается? — обращается она ко мне, продолжая смотреть на море.

Сказать ей, что она может найти прибежище

под крылами моими и ждать,

когда взойдет заря?

Я подхожу к ней:

— Ты выстояла.

Она оборачивается, не выпуская руку мальчика, солнце светит ей в спину, и она стоит в облаке света с комочками пыли, которые находятся в постоянном движении.