Алексей Апухтин - Профессор бессмертия (сборник)

Шум прекратился. Но все чувствовали, что общее настроение, с которым началось сегодняшнее моление, было уже потеряно, что трудно было к нему вернуться.

— Смиряйтесь, божии люди, — продолжал тем же строгим тоном Максим Васильевич, — и очищайтесь от грехов, дабы на следующее моление оказаться вам истинно достойными чудес господних… А теперь идите по домам и дома помолитесь о грехах своих. Завтра приходите ко мне за святой водой. Я буду ее раздавать, кому нужно. Ракеев поднялся со своего места, облобызался троекратно с Манефой и Маланьей и направился к выходу. Все кинулись к нему, желая подойти поближе, старались захватить его, пока он еще не ушел, стремились к нему прикоснуться… И он на каждого налагал свою руку и давал каждому целовать ее.

Когда к Ракееву подошла за благословением Машура, счастливая, что может еще раз его близко увидать, он вдруг остановился против нее и торжественно ей сказал:

— Я зову тебя, новообращенная Мария, в эту ночь к себе для моления. Такова над тобой особая милость Божия. Иди за мной…

Затем Ракеев благословил еще некоторых, к нему пробившихся, и вышел из моленной. Машура была сама не своя от счастья; вся сияющая, она следовала за «христом»… Они прошли по узкому слабо освещенному коридору и очутились на входной лестнице, ведущей наверх. Лестница была освещена фонариком, висевшим на стене.

Вошедши к себе в переднюю и дав войти за собой Машуре, Ракеев плотно притворил дверь. Машура вступила затем в знакомую уже ей приемную, где теперь горел яркий свет от лампады перед образом Нерукотворного Спаса.

— Вот здесь, — сказал Максим Васильевич своей спутнице, — будет твоя комната… Вот и икона перед тобой… Хорошая икона! Перед ней молиться хорошо. А вот тебе и диванчик, чтобы отдохнуть, когда прилечь захочешь… Садись, Машенька, здесь мы с тобой побеседуем.

Он сел на диван. Машура продолжала стоять перед ним, радостная, с блаженной улыбкой на устах. Но ей было все-таки как-то жутко, глаза ее были опущены. — Садись, миленькая, — говорил Ракеев. — Приди в себя, девица… Успокойся…

Он смотрел на нее пристально. Наконец Машура решилась сесть.

— Я много о тебе думал сегодня, — заговорил Ракеев, — и ты не удивляйся. Даже сейчас вот, во время самих чудес, о тебе думал… И не нашуми они, глупые, я бы на тебя, мою голубицу, великое блаженство низвел… И почувствовала бы ты это небесное радование в себе самой и почувствовала бы ты в себе Господа Бога… И все другие возрадовались бы сердцем, но они не доросли еще до благодати истинной, помешали они мне…

— Очень страшно было от агнца, — заговорила наконец Машура, решившись взглянуть в глаза Максиму Васильевичу. — Я чуть было ума не решилась от чуда такого…

— То ли ты еще увидишь, Машенька, — заговорил Ракеев. — То ли ты увидишь, когда на тебя низойдут откровения великие, когда в тебе будут родиться мысли солнцеобразные и премудрые, когда найдет на тебя любовь серафимская, от коей огненные крылья вырастают!.. И бывает при этой любви посол к человеку от Бога тайный, по Его особенному избранию. И я приведу тебя в это небо превысшее, и будешь ты чувствовать, Машенька, что, кроме тебя и Вселенной, нет ничего… И я знаю, что в тебе сила на это есть… Вспомни, как ты на поляне возносилась…

— Ты знаешь? — вне себя от удивления воскликнула Машура. — Ты знаешь?

— Все я знаю, Машенька, и мысли твои я знаю… И что ты в меня, христа, уверовала, и это знаю…

— Да, ты христос! — сказала восторженно Машура. Она схватила его руку и прильнула к ней в охватившем ее экстазе.

— Мир тебе, Мария, мир сердцу твоему, — говорил Ракеев. — Молись вот Ему, — указал он на икону. — Тот выше меня был… Это Он меня к своему лику приобщил. Это Он меня своим братом соделал… И вот мы с тобой сейчас вместе ему помолимся, и мы сейчас положим перед Его иконой по триста поклонов…

Они стали рядом на молитву и начали класть поклоны. Машура отдалась этому «деланию» с увлечением, на которое только была способна. Никакой усталости она не чувствовала; сердце ее билось и замирало. Ей казалось, что она действительно возносится на небо…

Наконец Ракеев прервал эти поклоны. — Довольно! — проговорил он. — Мы свое положили. — Машура точно проснулась от очарования.

— Пойдем теперь в мою опочивальню, — сказал он неожиданно для Машуры. Он взял ее за руку. — Пойдем туда, в мою обитель… Я в духе сегодня… Сегодня я с тобой спать вместе буду…

Машура широко раскрыла глаза, пораженная.

— Сегодня я в духе, — повторил Ракеев. — Человеческая плоть во мне умерла… Во мне плоть божия!.. Слышишь ли, божия!.. — Он смотрел на Машуру пристальным гипнотизирующим взглядом. Он взял ее за плечи и притянул к себе. Машура не сопротивлялась.

— Если я тебя зову, — говорил страстно Ракеев, обнимая ее, — то это потому, что сознаю в тебе дух Божий… И я дам тебе серафимовскую любовь… И огненные крылья тебе дам, и будет кипеть радость и сладость во внутренности твоей, и будет в тебе смирение и кротость, как у ангела небесного, — продолжал говорить Ракеев, увлекая ее за собой. — Я тебя на святое дело зову, — твердил он. — А кто в грешной человеческой страсти разгорается, как бывает у обыкновенных людей, тогда рождается у него ярость и злоба… И грешные люди даже друг друга ненавидят от похоти человеческой.

Говоря это, Ракеев сжимал крепко свою «голубицу». И вот она… пошла за ним, пошла на то, на что он звал ее…

Так совершилось падение Машуры, желавшей спасти свою душу, падение вовлеченной в хлыстовство девушки, обольщенной хлыстовским пророком Ракеевым.

Часть третья

С тех пор, как мы оставили Сухорукова на попечении его верного слуги Захара и уездного доктора, который продолжал изредка приезжать в Отрадное, положение больного не изменилось к лучшему. Правда, он мог теперь немного двигаться на костылях, мог с помощью Захара выезжать для прогулок в коляске, но разве для него это была жизнь — для него, недавно еще полного молодой энергии, а теперь связанного по рукам и ногам. Захар старался всячески развлекать своего барина: то он возил его на огороженный луг, где паслись заводские матки, то заставлял конюхов выводить барину на показ любимых коней и жеребят, то ездил с Василием Алексеевичем на гумно, где кипела работа по возке хлеба и вырастали гигантские скирды. Но Василия Алексеевича все это не тешило. Он скоро прекратил эти прогулки.

Первые дни своей болезни Сухоруков, как мы знаем, жил вспыхнувшим у него воспоминанием о матери, жил надеждой, что она, только что совершившая чудо избавления его от безумной отцовской затеи, совершит еще и второе чудо — избавит его от охватившего недуга, недуга странного и непонятного, в котором уездный доктор разобраться совсем не мог. Вот-вот, верилось Сухорукову, не сегодня-завтра она опять явится во сне, прикоснется к нему, и он проснется здоровый и жизнерадостный, но… дни проходили, а мать не являлась. Второго чуда не было. Дни тянулись мучительно и уныло. Лечение докторское не помогало. Болезнь, по-видимому, укреплялась.

Сухоруков большую часть своего времени сидел у открытого окна и тоскливо смотрел на наскучивший ему отраднинский парк, на эту надоевшую ему аллею. Он уныло глядел на небо и на бегущие облака, напоминавшие ему, что есть где-то свобода, что у других счастливцев дни несутся светло и красиво, как несутся по небу эти облака, эти воздушные замки, непрестанно изменяющие свои причудливые очертания.

Из сухоруковских соседей, которые раньше частенько наведывались в Отрадное, никто за последнее время не навестил Сухорукова. С укрепившимися слухами о том, что имение Сухоруковых назначено в продажу, что отраднинские господа разорились и будут изгнаны из своего гнезда, приезд разных гостей в Отрадное прекратился. Впрочем, Василий Алексеевич о гостях и не думал. Не до того ему было.

Некоторым утешением и забытьем в положении больного служило Василию Алексеевичу чтение книг. В Отрадном была недурная библиотека. Старик Сухоруков не жалел денег на выписку книжных новостей и журналов русских и французских. Василий Алексеевич любил изящную словесность. Еще офицером он перечитал всего Шиллера, Шекспира, Данте. Он увлекался Пушкиным, который тогда гремел повсюду и которого все оплакивали после его несчастной дуэли с Дантесом. Увлекался Сухоруков и другой восходившей тогда звездой — Лермонтовым. Последнего Василий Алексеевич знал лично. Он был товарищем Лермонтова по московскому университетскому пансиону.

Итак, утешением для Василия Алексеевича было чтение книг. Пересмотрев в один из своих тоскливых дней полученные недавно в Отрадном журналы и книги, Василий Алексеевич остановился на тогдашнем «Современнике», основанном Пушкиным. В «Современнике» он как раз нашел только что вышедшие стихотворения Лермонтова «Бородино» и «Казначейша». И вот Василий Алексеевич принялся за чтение лермонтовских стихов. Он несколько забылся за этим занятием. Лермонтов силой своего таланта стал выбивать Сухорукова из его настроения.