Ничего, кроме нас - Дуглас Кеннеди

— А тебе, конечно, и в голову не пришло рассказать мне о такой мелочи, — выговаривала мне мама через несколько часов после посещения синагоги.

— Я думала, ты рассердишься.

— За доброе дело для женщины, пережившей самую ужасную трагедию, какую только можно представить?

— Ты не ревнуешь?

— Ревную? Ты о чем?

Я ничего не ответила. В этом не было необходимости.

Мама наконец нарушила молчание:

— Я рада, что ты такая заботливая.

На Рождество Карли не объявилась. Не приехал домой и Питер, решивший провести праздничные каникулы в Либерии, где в Корпусе мира трудился его друг по колледжу. После той поездки в Бодуин мы с ним почти не поддерживали связь, хотя, когда стало известно, что я принята, от него пришла открытка с поздравлением. На ней был изображен великий комик Граучо Маркс, а на обороте Питер написал: Я же тебе говорил! Браво! Люблю… И его подпись.

Я не ответила. Когда Питер позвонил на Рождество из Монровии и мама передала мне трубку, я только односложно отвечала да и нет — мне хотелось, чтобы Питер понял, что я все еще обижена на него. Адам стоял рядом — на Рождество он послушно приехал домой. Когда я вернула маме трубку, брат жестом показал, чтобы я вышла. Я набросила армейскую шинель, купленную неделю назад во время поездки в Нью-Йорк — нашла ее в большом комиссионном магазине на Салливан-стрит в Виллидже, — и прихватила пачку сигарет и зажигалку. Накануне вечером пошел снег — настоящее белое Рождество, — и я собиралась позже прогуляться по берегу моря, тем более что за рождественским обедом родители, разумеется, сцепились — а чем, спрашивается, тот год отличался от остальных? Адам только накануне вернулся из верховьев штата Нью-Йорк. Папа отметил его приезд, напившись до положения риз, а наутро страдал от сильного похмелья.

— Что там у вас с Питером?

— Ничего.

— Брось, сестренка, я же вижу.

Сестренка! Я ненавидела это слово. Считала его слащавым. Но сейчас мне показалось, что не стоит напоминать об этом Адаму.

— Сколько же пива вы с папой вчера прикончили? — спросила я.

— По шесть, не меньше. Но он настаивал, чтобы перед каждой бутылкой мы пропускали по стопке «Тулламор Дью».

— Шесть бутылок пива, шесть стопок виски… впечатляет, нечего сказать.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Спроси у Питера.

— Не могу. Он в Африке, а ты здесь. Так что давай рассказывай.

— Все нормально, — соврала я.

— Что ты скрываешь?

— Я — Бернс… и что-то скрываю? За нами такое не водится. — И увидела, что Адам побелел как мел. — Если тебе так уж нужно знать, какая кошка пробежала между нами с Питером, может, сам раскроешь мне кое-что из своих секретов?

Адам побелел еще больше и отошел от меня в сторону. Я хотела было догнать его, но подумала: он ни за что не расскажет о той страшной аварии, и я должна относиться к этому с уважением. А еще я подумала: у нас так мало общего, единственное, что нас связывает, — кровное родство. Но как можно быть такими близкими родственниками и при этом такими разными?

— У меня есть новость, — наконец заговорил Адам.

— Поделись.

— Папа нашел мне работу после того, как я окончу магистратуру в июне.

— Что за работа?

— В его компании в Чили.

— Ого, — сказала я, не зная, как к этому отнестись. — Тебя это радует?

— Ну, смогу уехать из страны — это клево. К этому времени я или женюсь на Пэтти и возьму ее собой, или…

— Может, тебе просто порвать с ней и сбежать?

Адам улыбнулся:

— Ты бы этого для меня хотела, да?

— Я бы хотела, чтобы ты жил так, как сам хочешь, а не так, как, по-твоему, от тебя ждут.

Адам немного помолчал.

— Жить как хочется, — сказал он наконец, — какая прекрасная мечта.

— Я точно буду жить так, как хочу.

— Ты сейчас так говоришь. А правда в том, что и ты наверняка запутаешься и окажешься в ловушке, как все мы…

Пока я думала, как ответить, брат продолжил:

— Давай закончим этот разговор, идет? Лучше сходим в кино, потом попьем где-нибудь пива и притворимся, будто никогда ничего такого не обсуждали. Можешь ты сделать это для меня, сестренка?

Я только молча кивнула в знак согласия. Снег все падал. По радио без конца играли какую-то дурацкую музыку. Мы оба смотрели перед собой в белую пустоту.

Решившись нарушить напряженное молчание, я спросила:

— Ты надолго домой?

— Завтра уезжаю, — ответил Адам.

— Значит, теперь нескоро увидимся.

— Да, наверное. С Рождеством!

— И тебя. Желаю…

— Не надо ничего желать, — перебил брат. — С этими пожеланиями всегда все наперекосяк.

После этого нам с Адамом много месяцев не представлялось шанса поговорить по душам.

На третий день своего пребывания в Боудине мне по дороге на занятия бросился в глаза довольно занимательный персонаж — высокий худощавый парнишка в рубашке с узором в огурцы и белых брюках, бледной, почти фарфоровой кожей и буйной шевелюрой кудрявых волос с обесцвеченными и зелеными прядями. Ногти у него были выкрашены в такой же зеленый цвет. На плече он нес книги в веревочной сумке-сетке. Проходя мимо, парнишка кивнул мне. Увидеть его было и странно, и здорово — такой сумасбродный, яркий, сразу видно столичного жителя, снизошедшего до Новой Англии с ее роскошным бабьим летом. Однако, заметив прямо перед собой трех спортивного вида крепышей, он сошел с мощеной дорожки и, опустив голову, пропустил их. Я и раньше замечала, что в Боудине существует отчетливое деление на неформалов и спортсменов.

Крупный мускулистый тип в свитере спортивного клуба колледжа (с большой буквой Б на груди) крикнул:

— Эй ты, гомик зеленый!

Остальные члены тройки подхватили:

— Где твой парень, а, зеленый?

— Не обращай внимания на этих придурков, Хоуи, — сказал какой-то парень, проходя мимо.

Но по усмешке на его лице я поняла, что одергивать амбалов он не собирается и выходка останется безнаказанной. Мне хотелось заступиться за парнишку. Но я еще не освоилась в кампусе, все было мне чужим, а колледж казался враждебным. Зато я, по крайней мере, узнала его имя: Хоуи.

— Кто тебе травку на голове поливает, зеленый гомик? А может, ты один из эльфов Санты?

Спортсмены хохотали все громче, радуясь собственному остроумию. Хоуи нырнул в здание студенческого клуба. Я подумала: выходит, в колледже этим хамам тоже все сходит с рук.

На пятый день учебы я слушала первую лекцию профессора Теодора Хэнкока по колониальной истории Америки и обратила внимание на то, какой он