В мечтах о швейной машинке - Бьянка Питцорно

скандал. Едва королева уехала, префект и начальник полиции послали за адвокатом Провера, чтобы выяснить причину подобного оскорбления. Адвокат был крайне удивлён; насколько ему было известно, компрометирующие ткани не имели никакого отношения к скандально известному заведению, а принадлежали к приданому его жены, действительно привезённому из Парижа, но только около четверти века назад. Сам он также не мог их опознать, поскольку, хотя в последнее время не раз бывал в Париже, скупость (чувство куда более сильное, чем супружеская верность) не позволяла ему посещать столь дорогое, сколь и греховное место, как Le Chabanais. О Тито Люмии и той подпольной торговле, которую вели у него за спиной домашние, он ничего не знал и подтверждал лишь подмену коробок да сам факт шитья одежды на дому, но, будучи юристом, прекрасно понимал, что обман и издевательство над общественным мнением сами по себе преступлением не являются. Разумеется, ситуация глупая. Но господин префект и господин начальник полиции должны согласиться, что платья его жены и дочерей были красивее, элегантнее и даже качественнее, чем у прочих дам. Таким образом, адвокат упрямо продолжал отрицать, что в выборе тканей могло наличествовать что-либо оскорбительное. Официальные лица вынуждены были расширить состав заседателей и вызвать для дачи показаний нескольких других господ (хотя, к счастью, и не епископа), перед которыми префект с некоторой гордостью признался, что и сам посетил парижский дом удовольствий. Кроме того, адвокату Бонифачо были предъявлены журналы с фотографиями японской комнаты, получившей первый приз на выставке, и несколько ароматизированных парикмахерских открыток-пробников, на которых эксклюзивный рисунок ткани также был более чем узнаваем.

Газетная статья заканчивалась ироничной песенкой, приписываемой студентам местного университета, где в стихотворной форме описывались неловкие семейные сцены, в ходе которых нескольких богатых и родовитых горожан вынуждали признаться своим добродетельным жёнам в изменах и расточительстве.

Месяца через два мне случилось прийти на похороны в церковь Санта-Катерина. На одной из скамей в глубине сидела одетая в чёрное, словно в трауре, синьорина Джемма – исхудавшая, бледная, с дрожащими руками – теми самыми, которые, как я не раз видела, всякий раз так крепко и уверенно хватались за ножницы, раскраивая драгоценную ткань. Она узнала меня и пригласила после службы зайти поздороваться с синьорой Терезой и юными синьоринами.

«Ты ведь не презираешь нас, как все остальные? – спросила она. – В конце концов, мы сразу посвятили тебя в нашу тайну – одного этого вполне хватило бы для обвинения в соучастии. Так что спасибо за то, что сдержала обещание и ничего никому не разболтала. А осуждать нас за происхождение тканей – настоящий позор: разве мы можем проследить, на каком рынке купил их наш поставщик?»

Она отвела меня в дом Провера, где синьора Тереза, на удивление, сразу же предложила мне чашку кофе с печеньем. И она, и обе её дочери также облачились в траур, но казались вовсе не такими удручёнными, как синьорина Джемма. Я внимательно взглянула на ткань, из которой были сшиты их чёрные платья – домашние, но весьма элегантные: это был прекрасный шантунг, мягкий, но очень прочный, именно такой я как раз недавно видела в витрине лучшего в городе магазина тканей. Чёрный цвет казался однородным, плотным, без зеленоватых отблесков. Восхитительный крой, идеальная отделка – впрочем, разве можно было ожидать чего-то иного? Как же разительно эти платья отличались от потёртых, выцветших одеяний, к которым мать и дочери приучили меня за месяц совместной работы! Но, как выяснилось, самым большим сюрпризом стало для меня случившееся с самим адвокатом Бонифачо. В городе мало кто знал, что через несколько дней после второй встречи с представителями властями беднягу хватил апоплексический удар, парализовавший его и навсегда приковавший к инвалидной коляске. Он был в сознании и сразу меня узнал, но когда я поздоровалась, сердито отвернулся к стене. В комнату для шитья, куда синьора Тереза ​​велела подать мне кофе и печенье, его привезла Томмазина, носившая теперь чистый и приличный фартук, а также крепкие башмаки. Она попыталась напоить хозяина кофе с ложечки, но тот отказывался открывать рот и лишь прожигал жену яростными взглядами: всё никак не мог смириться с тем, что вынужден был дать ей доступ к своему кошельку, и даже небольшая вольность, которую она позволила в отношении меня, причиняла ему адские муки. А представьте, каким гневом загорались его глаза при виде новёхонькой ножной швейной машинки, возвышавшейся у окна!

Провожая меня до ворот, синьорина Джемма посетовала, что её кузина после стольких лет лишений стала слишком уж расточительной и, не понимая ценности денег, тратит их впустую: купила у мясника столько телятины, что семейство не в силах съесть, несколько раз отдавала яйца из птичника в сиротский приют, опускала крупные банкноты в ящик для пожертвований в церкви. Едва открыв домашний сейф и проверив вместе с банковскими служащими депозиты и ценные бумаги, она торжествующе заявила дочерям: «Теперь мы несметно богаты, какое нам дело до злых языков?» И теперь даже собиралась купить – представь себе – не коляску и лошадь, а автомобиль!

– И что же, сама будет его водить? – испуганно спросила я.

– Что ты, как можно! Собирается нанять... как там его называют во Франции? Нет, не механика... А, chauffeur[8]!

Когда маркиза Эстер вернулась в город из одной из первых своих заграничных поездок, я рассказала ей об этом визите. Она была возмущена скандалом и утверждала, что оба будущих жениха должны были сдержать слово. По её словам, если даже и поднимать моральный вопрос, то сестры Провера не совершили греха, ведь ложь о «парижских платьях» вполне сошла бы за невинную шутку и никому не повредила, а место среди самовлюблённых дам высшего общества женщины заработали собственными трудом. Платья говорили сами за себя: они гарантировали, что Ида и Альда станут идеальными невестами. Грешниками в этой истории выступали, скорее, благородные синьоры, завсегдатаи борделей, включая префекта и епископа. «Но в нашем мире правит не мораль, а лицемерие», – говорила синьорина Эстер, рассказывая мне о всяких чудны́х вещах, вроде равенства полов, и о том, что мужчины не должны требовать от женщин того, чего не