Прощание с родителями - Петер Вайсс

книги, в прихожей тикали часы. Я тоже был неотъемлемой частью целого. Картина целого была установлена раз и навсегда. Вещь, которой я был в этом доме, была вычищена и отлажена, грязь, которая на мне регулярно скапливалась, вытирали вновь и вновь. Никогда никто не спрашивал, откуда эта ужасная гадость, сочившаяся из меня, все только отчищали, терли и полировали, неустанно, чтобы позорное пятно никто не заметил. Когда мать смотрела на меня, глядя поверх очков, меня пронзала боль, и что-то заставляло меня подползать к ней и лизать руку. Я крепче прижимался к собаке, мы были заодно в своей немоте. Ничего невозможно было объяснить. Моя жизнь была тупым ожиданием катастрофы. Отец складывал газету и поднимался. Он говорил, что время идти спать. Каждый медленно выбирался из своей норы. Мы прощались с матерью. Она обнимала нас, словно перед долгой дорогой, прижимала к себе и целовала. Стесненно и смущенно я прощался с отцом. Иногда я протягивал ему руку, испытывая потребность в примирении, но мне удавалось только ухватиться за прохладные, сухие кончики пальцев, которые он поспешно прятал. Я на цыпочках выходил из комнаты, ко мне присоединялся брат, и следом шла собака. Мы выходили в оголенный сад и предавались играм, в которых выражалась потерянность и несостоятельность нашего существования. Бродя по глинистым пашням и перелескам в окрестностях, мы превращались в исследователей неведомых частей света. Мы наталкивались на неизвестных живых существ и нас втягивали в опасные битвы. Мы издавали документы, которые чернили сажей, покрывали пятнами красной краски, и из которых следовало, что тот или иной член семьи попал в плен и ожидает исполнения смертного приговора. С помощью сложной шпионской сети мы отыскивали друг друга, освобождали из глубочайших темниц и из рук самых жестоких инквизиторов. Создавалось впечатление, что в этих играх было больше правды и близости к действительности, чем в моей работе наверху в мансарде. Эти игры были как психодрамы, готовившие нас к жизни в эмиграции, а в моей работе все было только эскапизмом и прятками. Моя комната находилась в квартире домовладелицы, в верхнем этаже виллы. Чтобы попасть к себе в комнату, мне нужно было проходить через ее вестибюль. Вдова жила прямо в вестибюле, где было полно горшков с цветами и где стоял кислый запах угля. Когда я ступал на порог, ее седая голова высовывалась между листьями какого-то комнатного растения или из ниши, и ее близко поставленные глаза недоверчиво смотрели на меня. С утра и допоздна она чавкала, мела и стучала в вестибюле. Я закрывал свою дверь на ключ и завешивал замочную скважину платком. Только по ночам я был освобожден от подсматривания у моей двери. Тогда я оставался один в звенящей тишине пустого помещения, один с картинами и исписанными страницами, один с моими книгами и моей музыкой. Я приглушал граммофон с помощью одеяла. Музыка долетала ко мне из неизмеримой дали, как сон об освобождении. Я стоял в своем гроте, и руки исполняли танец в такт музыке. В токе крови, в вибрации нервов, в биении пульса и дыхании звучала музыка. Заливаясь слезами, я впивал музыку, а потом переходил к призрачным голосам книг, вступал в анонимное сообщество с рассказчиками, которые бродили по всему миру, эти книги были тайными посланиями, бутылочной почтой, выброшенной в море, чтобы найти единомышленников. Повсюду, в самых отдаленных городах, на пустынных побережьях, под сенью лесов, жили эти особенные люди, и многие говорили со мной из царства мертвых. Ощущение общности с ними утешало меня. Мне казалось, что тот, чью книгу я сейчас читал, должен был знать обо мне, и если я сам потом садился за сочинительство, я знал, что другие прислушиваются ко мне среди великого шума, который окружает нас всех. Когда я впервые увидел на книжном корешке имя Халлера, это пробудило во мне воспоминание о садовнике Халлере, который попадался мне в детстве в одной книге. Этот садовник жил в южноамериканском девственном лесу со своей семьей и обеспечил имени писателя Халлера воздействие на мое подсознание. Посвящение на форзаце книги тоже привлекло мое внимание. Оно принадлежало другу родителей, который уехал в Китай, принял там буддизм, а потом покончил с собой. Родители отзывались о нем только отрицательно. Он оставил семью, из намеков можно было понять, что он даже угрожал револьвером жене. Он удалился от повседневности и погиб. Слова, посвященные родителям и написанные его торопливым, угловатым, расползающимся на рыхлой бумаге почерком, гласили, эта книга написана одним из моих братьев. Я стащил книгу Халлера, только для сумасшедших, с полки, я освободил ее от непонимающего окружения и дал ей слово в моем королевстве. Чтение сочинений Халлера было для меня как растравливание раны. Здесь была описана моя ситуация, ситуация гражданина, который хотел стать революционером и которого сковывает весомость прежних норм. Во многом это чтение удерживало меня в какой-то романтической неведомой стране, в состоянии сострадания к самому себе и во власти старомодных страстей, мне же был необходим более суровый и более жесткий голос, голос, который сдернул бы пелену с моих глаз и встряхнул бы меня хорошенько. Но к такому голосу я был пока еще глух. Мое я поистрепалось, облезло и никуда не годилось, оно было обречено. Пора было научиться жить с новыми ощущениями. Но как мне к этому прийти, как освободиться от всего того, что тянуло меня вниз, заражало и удушало. Откуда взять силы. Пока трудности все дальше и дальше сталкивали меня в теснину. Не было иного пути кроме тления и гниения. Изменения нарастают бесконечно медленно, их не замечаешь. Иногда я ощущал короткий толчок и казалось, будто что-то изменилось, а потом грунтовые воды вновь смыкались надо мной и топили завоеванное в тине. И так я на ощупь пробираюсь вперед, пока вновь не поверю, что напал на след чего-то нового, и возможно, тогда в один прекрасный день появится новое, возможно, я тогда найду почву под ногами. Когда я написал Халлеру, это было попыткой выбраться из моей недействительности, И я получил ответ на письмо. На конверте стояло мое имя, я перечитывал его вновь и вновь. Я вдруг вступил в непостижимые отношения с окружающим миром. Кто-то написал на конверте мое имя, кто-то верил в мое существование и обращал свой голос ко мне. Я читал слова из живых уст. Смысл слов был мне практически безразличен. Самого факта, что кто-то со мной разговаривал, было достаточно. Это были слова пожилого, смиренного ремесленника. Похоже, я был разочарован слабостью