Георгий Венус - Война и люди (Семнадцать месяцев с дроздовцами)

Я вновь опустился на подушку. Закрыл глаза.

...Буйные за стеной гудели до вечера.

- Костя,- входя утром в палату, сказала сестра вихрастому мальчику.Попей чаю, Костя.

Но вихрастый мальчик уже устанавливал на столе нательную иконку апостола Иоанна.

- О чем это вы, Костя? - спросил я, протягивая руку за высокой жестяной кружкой.

Костя поднял черные, чуть раскосые глаза и долго, точно испытующе смотрел на меня.

- Влади-миир кня-ааазь!..- устало сдавал высоты одинокий голос за стеною.

- Костя, о чем вы?

- Не надо громко!.. Тише! Об этом громко не надо!.. Испуганный шепот Кости срывался на юношеский, надтреснутый басок:

- Тише!.. Вначале было... Но тише...- слышите?.. Вначале было слово... и слово было у Бога, и слово было Бог...- Глаза его расширились и уже перестали казаться раскосыми.- И все через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть... и разве Бог не может отвести норд-оста?

С ледяных сосулек за рамами окон сбегали быстрые капли. Синее небо наползало на стекла.

- Влади-мииир кня-ааазь! - утопал в тишине голос за стеною.

Через несколько дней я узнал от сестры фон Нельке, так звали высокую, белокурую сестру, что Костя, бывший вольноопределяющийся Деникинского конвоя, уже третью неделю ждет отправки в Крым к матери. Отправить его не могут, и на все вопросы говорят о свирепствующем якобы над Новороссийском норд-осте, который - "Да пойми ж, Костя!" - мешает пароходному сообщению по Черному морю.

- ...И слово было у Бога, и слово было Бог,- убрав иконку, уже каждый вечер склонялся с тех пор надо мной Костя.- И всё...

А за Костей, койкою дальше, тоже каждый вечер, приподняв одеяло коленями, онанировал худой и тощий военный чиновник, сжав зубы, как испуганная лошадь.

Прошло около двух недель.

Я уже встал и ходил по палате, опираясь только на палку.

- Лейб-гвардии Преображенского полка полковник Курганов,- подошел ко мне однажды всегда выбритый больной, куривший тонкие папиросы.

- Скажите, разве это не без-зо-образие! Его императорское величество,голос его стал торжественным,- государь император Николай Александрович всемилостивейше соизволил мне... доверить... воспитание его императорского высочества наследника-цесаревича и великого князя Алексея Николаевича, а эти,- он кивнул на дверь,- эти остолопы гвардии Керенского не доверяют мне,- на минуту он замолчал и вдруг презрительно улыбнулся,- даже бритвы!.. Подставляю лицо всякому мужлану!

- Э-э, чего там, полковник! Курить хотите? - подошел заросший бородой вахмистр-паралитик.

Складки около рта полковника радостно побежали вверх, но брови сразу же вновь сдвинулись и складки заострились книзу.

- Ваше высокоблагородие, а не полко... Я отошел.

- ...Курю только с мундштуком в девять сантиметров. Заметьте!.. Его императорское величество...

Дальше я не разобрал. Я стоял уже возле Кости.

Костя крестился. Чиновник-онанист рядом с ним ласково гладил кошку, свесив с постели желтую, костлявую руку.

- Хотите погулять, поручик? - подойдя, спросила меня сестра фон Нельке.- Вам разрешено. Хотите?..

Когда я вышел за дверь, по коридору - по направлению к уборной быстро, как сорвавшаяся с цепи собака, бежал на четвереньках маленький, голый старик.

- Ваше дит-ство! Ваше дит-ство! - кричал, смеясь, санитар.- Не поспеваю, ваше-дительство. Потише!..

- В-васточные сладости! Рахат-лукум! -- Над крышами Екатеринодара неподвижно висело солнце.

- Халва! - и, блеснув глазами, армянин прошипел уже над самым моим ухом: - КАхетински есть! ГАспадин офицер.

По Красной улице гуляли офицеры. В переулках толпились казаки, солдаты и ободранные офицеры-фронтовики. Во фланирующей толпе на Красной шныряли торговцы-армяне. Черноусые греки, скупщики камней и золота, терлись около фронтовиков.

Я все глубже и глубже уходил в город. Наконец остановился: "Ну что, поверну?"

- Юрка, да ты ли?

- Марк! Откуда?..

На Марке была старая шинель, изодранная еще о германскую проволоку. Из-под незакрытого ворота виднелась летняя гимнастерка, сколотая у шеи ржавой английской булавкой.

- ...Дей-стви-тель-но! . Просмотрев мой бумажник, Марк нахмурился.

- Действительно, денег у тебя немного!.. А я, брат, третью категорию получаю... нового назначения жду... Да, брат, немного у тебя денег. Ну да ладно, половину я возьму!

Он вынул из бумажника пестрые бумажки и, перегнув через палец, стал пересчитывать.

- Не богато!.. Действительно!.. Не рыскал шакалом! А!.. Так-то, так...

Я знал Марка Ващенко еще по Павловскому военному училищу, всегда веселым семнадцатилетним юнкером, потом молодым офицером 613-го Славутинского полка, куда выехали мы также вместе.

- И что это, Марк... вид у тебя такой?.. Ну, зашил бы!.. Смотри: дыра... вторая... третья...

Марк спрятал деньги в карман шинели и быстро взял меня под руку.

- Чего толковать! Нечего, брат, толковать! Действительно, брат, толковать нечего!.. Идем, угощу. Ну, идем! Там и купим... все, что нужно... Два грамма... Пожалуй, на два хватит... Э-эх!..

В госпиталь я вернулся только к вечеру.

"Взять бы его,- думал я, вспоминая, как Ващенко, нанюхавшись кокаину, плакал под смех проституток в кабаке за кладбищем.- Взять бы его!.. да с его кокаином..."

Потом я обратился к дежурной сестре.

- Сестра! Я скоро уеду. В полк пора. Видите, уже поправляюсь.

Сестра фон Нельке остановилась возле моей койки. Синие круги под ее утомленными глазами казались в темноте лиловыми.

- Успеете ли, поручик? Ведь уже и Тихорецкая сдана... В палате зажглись лампочки. Буйные за стеной гудели, как в дупле пчелы...

...И ничто не помогало. Ни бром, ни папиросы. Сна не было...

Все больные давно уже спали. Спал и мой сосед - вихрастый Костя.

На столике возле него лежало Евангелие. Под ним какая-то тетрадь, в черной клеенчатой обложке.

Я взял ее и открыл.

Ночевала тучка золотая

На груди утеса великана,

четким, почти детским почерком было переписано на первой странице. Под стихотворением бежала ровная, по линейке выведенная черта. Ниже - отрывок из Блока:

Я не первый воин, не последний,

Долго будет родина больна...

Завиток. Неумело выведенный женский профиль. Мальтийский крестик, тоже косой.

- Го-осподи! - вздохнул дежурный санитар и громко, на всю палату зевнул.

Я тоже зевнул. Опустил тетрадь на одеяло. Из тетради выпала какая-то фотография. Фотография соскользнула на пол. Я поднял ее и вдруг увидел чуть-чуть раскосые, знакомые глаза Ксаны Константиновны.

"Моему милому и дорогому брату Косте,- прочел я под фотографией.Черноглазому галчонку с крыльями сокола. Ксана".

...Опять зевнул санитар.

- Чтоб новокорсунские да подкачали! - бредил вахмистр-паралитик.

- Ва-ше им-пе-ра-тор-ско-е ве-ли-че-ство...

Я вложил фотографию в тетрадь и осторожно положил ее на столик.

Ночь была безнадежно долгая...

- Хорошо, я передам главному врачу. Как хотите!.. Но комиссия будет только дня через четыре.

Потом сестра фон Нельке подошла ко мне снова.

- Вы, кажется, просили... Хотите, я сегодня проведу вас к буйным? Вам все еще интересно? Больные пили чай. Я встал и пошел за сестрой.

На полу палаты для буйных кружился живой клубок голых человеческих тел. Завидя сестру, санитар быстро вскочил с табурета, подбежал к больным и, взмахнув кулаком, гаркнул на всю палату:

- Вы-ы!

Клубок тел сразу рассыпался. Первым с пола вскочил вольноопределяющийся-марковец. За ним - другие.

Разбежавшись во все стороны и вспрыгнув на койки, они быстро, как по команде, повернули к нам злые и улыбающиеся, одинаково оскаленные лица.

На полу остался лишь рослый красивый больной с густой рыжею бородою. Нога у него была ампутирована. Все еще перевязанный обрубок медленно подымался и опускался, точно подобострастно кланяясь санитару.

- Ползи! - крикнул санитар.

Но больной поднял на него глаза, выправил волосатое тело и вдруг, ударив о грудь кулаком, стал быстро повторять, гордо повышая уже знакомый мне певучий голос:

- Влади-мииир кня-ааазь! Влади-мииир кня-ааазь! - А обрубок его ноги кланялся подобострастно...

- ...а где запастись? Вот и сидят голые. Но идемте в женское. Я покажу вам наших бывших сестер. И мы пошли вверх по лестнице.

- ...И он подошел... И он сказал... Берта! - сказал: Берта!! - сказал: Бер-та!!! - сказал...

А другая, тоже бритая, тыкая в стену указательным пальцем:

- Покажите мне, покажите мне, покажите мне!..

- Не можешь?! Уже не можешь?! - кричала с койки третья, яростно раздвигая промежность ладонями.- Не можешь?! - Тяжелые, круглые ее груди плескались и колыхались.- Уже не можешь?!..

И вдруг поток диких ругательств хлынул и закружился по палате.

Я быстро отступил к дверям.

Женские голоса за дверью все еще звенели. Поджидая сестру, я подошел к окну.

За окном, опрокинув гроба возле деревянного домика, из всех улочек и переулков выезжали на площадь все новые и новые обозы.