Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
На «Текмаше» проработает Коля простым рабочим более пяти лет — до октября 1940 года, когда наступит срок идти в Красную армию.
Призывной пункт был в клубе родного завода. Ребят взвешивали. Обмеряли. Смотрели медики.
Не особенно подтянулся за предармейские годы Коля, да и веса большого не набрал, однако при росте в 164 сантиметра худощавый юноша был крепок, жилист и сноровист.
С раннего утра ребята были на призывном, и всё это время в отдалении находилась его мама, которую страшил выпавший её мальчику жребий воина. И ничего-то не могла поделать изнурённая навалившейся на неё тоской женщина. Некуда было деть ей безутешные мысли, горьким комом подступавшие к горлу вместе со слезами.
И было от чего тосковать материнскому сердцу. По весне окончилась скоротечная Финская война, большого успеха стране не принесшая, заметная тем, что стали появляться на городских улицах калеки.
Не успокаивали и прошлогодние известия о победах на каком-то Халхин-Голе, затерявшемся и вовсе в неведомых дальневосточных краях.
Вот и разразившаяся война в Европе пугающе приближалась к границам страны. И пусть это было ещё где-то там, далеко, в чужой стороне, но уже смутно тревожило и пугало близкой неотвратимостью.
И лишь одна-единственная надежда задышливо лелеяла измученное тревогой сердце: только бы обошлось!.. Только бы пронеслось мимо!..
Мать и последнюю ночь попыталась провести рядом с сыном.
На ночь призывников до утренней погрузки на поезд разместили на заводской территории в полуподвальном помещении с маленькими грязными окнами у самой земли.
С надеждой высмотреть своего Коленьку в одном из таких окон, тыкалась она то в одно, то в другое. Увидел её кто-то из знакомых ребят. Позвал Колю.
Протолкался тот ближе к окну и, вытянув голову вверх, широко улыбнулся, желая ободрить мать, затаить свой страх которой не то что не удалось, а изболевшая душа ещё резче отразилась в посуровевшем и постаревшем лице её.
— Мама, идите восвояси, тёмно уже… Идите домой! — выкрикнул Коля.
В ответ мать, присев на корточки в несуразной позе перед низким окном, всё что-то беззвучно повторяла и повторяла, не тая своего растерянного вида.
И долго ещё, превозмогая боль в шее, неловко надломившись телом, печальной рябинкой кренилась к земле, — и всё смотрела, смотрела в тёмный провал, где был её Коленька.
И сын тоже любил свою маму. Очень любил. Он и позднее любил её в своих воспоминаниях, а сейчас, когда ему невыразимо пекло душу, смущённо бросал ввысь, где окно:
— Мама, идите… Идите домой…
Мать же, излившись в беззвучной молитве, так никуда и не ушла. Лелея слабую надежду на то, что сумеет передать сыну его крестильный крестик, она осталась у полуподвального окна до утра.
Рано-рано утро началось с шумной побудки. С весёлым гиком возбуждённые ожиданием призывники горохом высыпали на площадку перед заводским клубом, где их не менее шумно пересчитали и быстро построили в длинную колонну.
Неровным, сбивающимся шагом колонна выдвинулась в вокзальную сторону. Шли с песнями. Духоподъёмными и задиристыми. А уж как громко пели! Кто кого перекричит.
Пел и Коля:
На границе тучи ходят хмуро,
Край суровый тишиной объят.
У высоких берегов Амура
Часовые родины стоят.
Там врагу заслон поставлен прочный…
Весь неблизкий путь до вокзала мать, сдерживая накипные глубинные слёзы, суетливо поспешала за колонной.
И всё пыталась, пыталась изловчиться на ходу, чтобы дотронуться до сына, но ничего не получалось, лишь сбивала, путала и без того рыхлый строй, а сын, когда она оказывалась совсем-совсем близко, смущённо отворачивался и начинал петь ещё громче, перекрикивая всех, кто шёл рядом. И тогда она, запыхавшись, чтобы только не разрыдаться, прижимала к глазам никлые руки с крестиком в кулаке и сбавляла шаг.
Наконец громогласно прозвучало неминуемое: «По вагонам!»
Не выдержало беспокойное, надсаженное сердце, мать жалобно и протяжно простонала: «Не увижу!»
Она ещё попыталась выловить родной силуэт в волнообразно двинувшейся к вагонам человеческой массе, однако мучившая её мысль, что сына больше не увидит, окончательно утвердилась и придавила.
Всё время, пока грузились призывники в вагоны, из паровозной кабины, почти вывалившись, напряжённо пытался в последний раз высмотреть машинист своего сына, с которым попрощался накануне.
Вот дал надтреснутый гудок паровоз. Выпустил из широкой трубы шлейф густого дыма. Состав, вздрогнув, дёрнулся. Вздрогнула и женщина. Рванула за медленно двинувшимся мимо составом и упала. Упала плашмя на перрон…
Николай не видел упавшей матери. Он смотрел на проплывающую мимо привокзальную пустую и огромную площадь, где ещё не так давно стоял красавец храм. Вспомнил тот храм. Предстал перед мысленным взором и строгий иконный лик святого Чудотворца, помнить который всегда наказывала мать. Будущий воин незаметно сжал в кулаке нательный крест, который мать успела-таки вложить ему напоследок в карман.
III
Пропели ребята лихо песню про высокие берега Амур-реки, и кто-то из орловских призывников прямиком отправился в те дальневосточные края, а Николаю выпала сторона ближняя — западная.
Военную науку осваивать пришлось вблизи от границы — в белорусском Полоцке, где он служил в шестой стрелковой дивизии. Здесь же давал воин присягу на верность Родине. К лету 1941 года Николай уже старший сержант артиллерии и наводчик боевого орудия.
О своих успехах Коля писал домой. Пусть редко, но непременно, как и положено сыну, начинал письмо словами: «Здравствуйте, дорогие мои родители Владимир Кузьмич и Елена Корнеевна…» Сообщал родным, что жив-здоров, что военная наука осваивается им успешно.
Мать, торопясь ответить, не раз и не два всё писала об одном и том же, чтобы прислал свою фотокарточку, ибо дома осталась лишь маленькая фоточка, сохранившаяся с того времени, когда Коля получал свой паспорт. «Снимись на память…» — просила мать, и сын обещал: как только отпустят в увольнение, обязательно сфотографируется и пришлёт снимок.
Не обмануло в беспокойной тревоге тоскующее сердце: мать не только не увидит больше никакого фото сына, но и тот единственный снимок позднее пропадёт в эвакуации.
Не успел Николай исполнить обещанного…
Ждали войну давно, что вот-вот всей накопленной мощью обрушится враг, победным маршем шагающий уже второй год по Европе, однако раннее утро 22 июня, когда полчища немецких стальных птиц-стервятников с небесной выси усеяли спящую землю огненными зёрнами, поразило своей внезапностью.
Коле не повезло: в первый же день во время налёта вражеской авиации его ранило. И хотя ранение было относительно лёгким,
