Прощание с родителями - Петер Вайсс

гребешки, брюки и шкатулки, доски и матроски, ковриги и книги, бутылки и вилки, юбки и губки, грабли и сабли, планки и санки, кувшины и рейсшины. В приглушенном свете джунглей порхали повсюду оранжево-желтые продавщицы, словно бабочки. В глубине белого кафельного погреба занял я свое первое место дислокации. Сидя за узким столом, тянущимся вдоль кишкообразного помещения, я среди прочих ссыльных склонялся над разложенными альбомами образцов. К нам вниз спускались швеи города, несли в пальцах поднятых рук нанизанные на иглы обрезки шелка и бархата, льна и дамаста, им навстречу протягивались наши пальцы, хватали иглы с пестрыми лоскутами, странствовали вместе с ними по страницам альбомов, чтобы найти кусочки ткани, соответствующие образцу. И затем на клочках бумаги, когда был найден нужный товар, обозначались цифры, буквы и имена, и с ними портнихи начинали путешествие наверх, на более высокие ярусы помещения. Над столом мы склоняли лица друг к другу, шептали вопросы на ухо, под щекочущие белокурые, черные, рыжие, каштановые волосы, вдыхали фиалковый и подснежниковый запах кожи, царапая, проводили кончиками иголок по соскам, которые вырисовывались под тонкими блузами на груди. Чтобы избавиться от спертого воздуха подвала, мы без счету раз ходили в душевые, где захлопывающиеся жестяные двери шкафчиков для белья звенели, как цимбалы. Мы сидели в уборной, где все стены были изрисованы символами плодородия, а пол испачкан плевками, мочой и растоптанными сигаретами. Тут мы сидели, наклонившись вперед, а из кабинок вокруг неслись стоны и нечленораздельное кряхтение, мы сидели в состоянии транса, среди шума и капания водопровода, и несли гигантский, переполненный дом на своих плечах. В полдень мы по кривым переходам выбирались на улицу, мимо контрольных часов, зубья которых со звоном вгрызались в наши карты. На улице мы проторяли себе путь через стены транспорта, выходили на бой с быками-автомобилями, грозили кулаками рычащим металлическим зверям, бросались в крик и круговорот точек питания, жрали картошку в прогорклом жире, бобы и куски волокнистого сала. Воротник давит, живот душит. Обратно сквозь толпу. Телеса и наряды, шины и трубки, колеса и кожа, копыта и кличи, швы и прошвы, шланги и штанги, сигареты и манжеты, шоколады и помады. В дремучем лесу дома мне доверили помогать декоратору витрин в обеспечении материалом при декорировании витрины. Он записывал на листе бумаги список желаемых товаров, а я скользил и сновал туда-сюда между витриной, которую нужно было декорировать, и различными отделами, которые должны были поставить материал для декорирования витрины. Бумажку я вскоре потерял, обилие товаров наполняло меня буйным восторгом, вслепую бросался я к выложенным товарам и хватал все, что под руку попадало. Гору товаров нагромоздил я перед витриной, и поскольку декоратор исчез, я декорировал витрину сам. В горячем стеклянном террариуме я прославлял изобилие универмага, окружив себя губками и трубками, касками и колбасками, шилом и мылом, топорами и колчанами, шляпками и тряпками, ножами и коржами, футлярами и формулярами, мисками и редисками, игрушками и ватрушками, и сам принял вид упоенно предлагающей себя куклы. А снаружи, за травой, мне рукоплескала улица, лица вразнобой качались и смеялись, длинная улица смеялась, автомобили хихикали, омнибусы от смеха надрывали животы, между ними протискивались полицейские, лица — красные воздушные шары, раздутые смехом. Но сзади меня схватили руки и вырвали наружу, и желтая роль-штора на окне щелкнула и скатилась вниз, и толстые линзы, блеснув, уставились на меня, и ножницы вытащили у меня из нагрудного кармана, я был недостоин их. После этой попытки я забастовал. Но несмотря на забастовку я подчинялся законам нашего дома. После того как напольные часы внизу в вестибюле пробили семь, начался день. Внизу у лестницы отец откашлялся и позвал меня. Я не ответил. Он поднялся по лестнице, распахнул дверь моей комнаты и сказал, пора вставать. Я поднялся и прошлепал вниз в ванную, где мылся рядом с отцом. Мы не разговаривали. Я оделся и пошел к столу завтракать. Мое место у стола было здесь во время общих трапез. Мою болезнь по-прежнему считали излечимой. Отец спросил, ты не хочешь ли сегодня пойти со мной в контору. Я не отвечал. Не прощаясь, уязвленный моим молчанием, отец встал из-за стола. Я не мог говорить, не мог ничего объяснить, голос застрял у меня в глотке. Я не мог растолковать родителям, что живопись и писательство — это для меня работа. Жалоба, поступившая извне, пропитала меня глубоким нежеланием. Каждый день я начинал работу, исходя из чувства абсолютной непригодности. Я писал красками из требухи, красками из кала, мочи, желчи, гноя и крови. Через несколько часов я добился забвения. Я писал, пока из сада не поднялись сумерки и не затемнили все краски. Когда я закончил картину, меня стало подмывать позвать мать. Я знал, насколько непонятными были для нее мои картины, и все же ни разу не удержался, все показывал и показывал их ей. Я стоял рядом и наблюдал, как она рассматривает мою картину. Я показал ей свой автопортрет. Я хотел, чтобы она перед ним простояла долго. Я хотел, чтобы она узнала меня на этой картине. Она обронила несколько ничего не говорящих слов. Тебе надо поближе подойти, чтобы частности рассмотреть, сказал я. Я очень хорошо все вижу, сказала она, и уже отвернулась. Я знал, что мне осталось недолго. Я знал, что скоро не смогу жить здесь из милости родителей. Я жил как приблудная собака. Я жрал объедки, которые мне бросали. Я укрывался в норе. Я ждал часа ультиматума. И этот час настал зеленым вечером, в зеленой садовой беседке. Родители позвали меня к себе. Они сидели, утонув в зеленых креслах, мои создатели, которые семнадцать лет меня кормили. Что произошло в этот час, прежде чем я побежал к телефону и запутался в проводах. Я вижу сегодня отца и мать, после года на чужбине, усталых и потерянных. Я вижу на их лицах болезненные тени, я вижу руки матери, сжатые на коленях, как будто они сдерживали боль, я вижу понурые плечи отца после тягот дня. Они сидели в своем доме, который хранили, сидели на зеленых стульях перед высокими зелеными портьерами, а за окном в зеленом саду смеркалось, и позы их показывали, что они лишились почвы под ногами, что они страшатся будущего, и когда они на меня смотрели, лица их были полны заботы обо мне. Я сегодня вижу себя так, как они видели меня тогда, я не понимал, какую тяжкую борьбу за существование они ведут, я не понимал, каких немыслимых усилий