Послушная жена - Керри Фишер

Но он нахмурился:

– Не помню такой.

Я достала коробочку и открыла крышку.

Муж закатил глаза:

– Вот не знал, что бывают музыкальные шкатулки для украшений, да еще и с оперой.

– А что за опера-то? – поинтересовалась Франческа.

– Без понятия, – рассмеялся Нико. – Опера – это же просто галдеж. Я при всяком удобном случае отправлял туда с мамой твою бабушку. Бог знает, откуда взялась эта шкатулка.

Значит, сближаться с Анной на почве общей страсти к опере мне не грозит. Я старалась подавить неловкость из-за множества маленьких открытий о Кейтлин, которые постепенно совершала. И вовсе не стремилась обнаружить еще сто тысяч областей, где сочла бы себя неполноценной. К счастью, Франческа, вытащив пару крошечных резиновых сапожек с божьими коровками, отвлекла Нико.

– Я помню, как ты их носила! – воскликнул он. – Однажды забралась в такую глубокую лужу, что зачерпнула сапожками воды, и мне пришлось тебя разуть и босую нести домой на плечах.

Как ни благодарна я была за то, что мне не пришлось смотреть, как у мужа по лицу при виде шкатулки разливается сладостно-горькое сияние забытых воспоминаний, но все же не понимала, как мужчина может подарить жене красивую вещичку, да еще с памятной гравировкой, а потом напрочь забыть об этом. Он так оберегает мои чувства?

Ну не бежать же к нему с безумным видом, вырвав бархатную обивку и тыкая пальцем в надпись внутри: «Смотри, смотри, ведь ты же сделал для нее гравировку!» Тогда я сама буду выглядеть полной дурой, если верить противному ощущению, медленно разливающемуся в животе. Франческа встала и потянулась.

– Точно. Какую теперь коробку возьмем, папа?

– Решай сама, – сказал Нико и повернулся ко мне: – Ну, а у тебя, Мэгги, как дела?

Так и подмывало сказать: «С каждой минутой чувствую себя все более ущербной», но я выбрала ответ повеселее:

– Хорошо, хотя вряд ли тебе захочется что-то из этого оставить. Разве что университетские учебники. Может, подарить их библиотеке?

– Или отнести в контейнер для благотворительности, – пожал плечами Нико. – На автостоянке Моррисонов есть такой.

Мы перебрали еще пару ящиков, отложив в сторону все фотоальбомы. Я пообещала себе, что никогда не поддамся искушению их открыть, а сосредоточусь на том, как бы поскорее обрубить все концы, связанные с Кейтлин. Возможно, тогда я перестану чувствовать себя самозванкой, пытающейся обманом втереться в семью. Но, несмотря на благие намерения, мысли продолжали возвращаться к открытке. Меня поразило, насколько глубоко Нико был предан Кейтлин. Может, я для него просто домработница с привилегиями, а не второй шанс на счастье?

В конце концов Франческа подняла голову и простонала:

– Слушайте, а не хватит ли уже на сегодня?

Я сама была измотана, но с учетом того, что все это мы затеяли ради меня, считала себя не вправе роптать.

– Не возражаю. А, Нико?

– Мы управились с самой трудной частью. И в самом деле, давайте отдохнем, а завтра доделаем.

– А это не хочешь посмотреть напоследок? – показала я на старомодную картонную папку. – Может, там какие-то нужные документы?

Нико рассмеялся.

– Боже, это ведь еще до рождения Франчески. – Он подтолкнул дочку: – Смотри-ка, пока ты не родилась, я даже успевал писать ярлычки и подшивать все свои документы. Сейчас уже не такой организованный.

Продираясь сквозь мысли о том, кому вообще охота вечерами скрупулезно складывать квитанции на техосмотр автомобиля / гарантийные талоны бытовой техники / медицинские страховки, я поняла, почему ни одна из бумажек, выпавших из шкатулки, не укладывалась в мои представления о Нико.

Он фигурно выписывал заглавную «А» и делал забавные хвостики у букв «б» и «у», похожие на закрученные кверху усики.

Те послания писал не Нико.

А если не он, тогда кто автор любовных записочек к его жене и гравировки на шкатулке, которая была битком ими набита?

Глава двенадцатая

Лара

К маю Лупо вымахал в огромное чудище, очень кусачее и шумное, и пугал нас до полусмерти. Когда Массимо не было рядом, я не оставляла пса наедине с Сандро, который, к ярости отца, начинал трястись от страха и визжать всякий раз, когда Лупо к нему приближался. Я и сама была немногим лучше: при первой же возможности запирала пса в кладовке, бросив туда кусок отвратительной сушеной рыбьей кожи. Интерес Массимо к Лупо сводился к тому, чтобы демонстрировать пса, как дорогую игрушку, в парке, где аппетитные молодые мамочки обожают порассуждать о том, как отучить собак прыгать / безобразничать в доме / лаять в саду. Массимо же рассказывал им о тренировках со свистком и особо прочных собачьих подстилках, а также делился историями с зачином «было так досадно, когда…».

Однако не упоминал, что не открыл ни одной банки с собачьим кормом, ни разу не собирал какашки и не вытирал лужи, которые Лупо пускал от счастья при виде хозяина, входящего в дверь.

Зато муж очень радовался, что теперь у меня «появилось какое-то занятие». А по сути, воспользовался собакой, дабы похоронить любые разговоры о моем возвращении на работу, заявляя: «Ну, сама ведь понимаешь, нельзя же оставлять Лупо взаперти на весь день».

В плохие дни я жалела, что бросила работу и засела дома с Сандро. Уверена, если бы мы пригласили няню или отдали ребенка в ясли, это прибавило бы мальчику уверенности в себе. И мне, возможно, тоже. Я любила цифры, бухгалтерию и очень гордилась статусом «той, к кому стоит присмотреться». Той самой, из-за которой Массимо поддразнивали, говоря, что я дышу ему в затылок. А на нашей свадьбе не раз звучала шутка про «жениться на конкурентке». Но после рождения Сандро Массимо перестал говорить со мной о работе, призывая сидеть дома и не заморачиваться.

Многие знакомые мне женщины, вернувшись после родов на работу, потом лихорадочно пытались побыть дома с детьми хоть один день в неделю, беспокоились о плате за ясли и составляли сложные графики с участием бабушек и нянек, поэтому было бы черной неблагодарностью настаивать на моем возвращении к работе. Но хотеть-то этого мне никто не запрещал: как было бы здорово на пару дней в неделю обретать убежище в упорядоченных столбцах цифр с гарантированно предсказуемым математическим результатом, радоваться ощущению хорошо выполненного дела. Вновь окунуться в строгость и стройность числовых построений, а не вертеться в нелогичном мире, ставшем моей тюрьмой, ловушкой, куда загнал меня младенец, который, словно злясь на весь на мир, сердито вопил, не хотел спать, отказывался есть, яростно сжимая кулачки, а я держала его на руках, напевая, укачивая, успокаивая – и все напрасно.

Каждый раз, когда я заговаривала о работе, Массимо обнимал меня