В мечтах о швейной машинке - Бьянка Питцорно

следующие несколько дней два «настоящих» городских ателье буквально брали штурмом, но оба они, несмотря на то, что наняли в помощь множество квалифицированных швей, не могли в кратчайшие сроки удовлетворить столько запросов.

Дошло до того, что кое-кто из почтенных синьор садился в поезд и ехал в Г., город более крупный, чем наш, а потому предлагавший бо́льший выбор прекрасных дорогих магазинов и ателье, за короткое время способных если не сшить новые платья, то организовать их доставку из Турина или Флоренции.

Четвёрка подпольщиц из дома Провера пришла в ужас: как чуть более чем за месяц успеть получить ткани и сшить три платья, достойные королевы и её придворных дам?

Одна синьорина Джемма не теряла присутствия духа. Тито Люмия, предупреждённый о срочности заказа, чудесным образом сумел за неделю достать три рулона парчи с красивым и оригинальным рисунком – возможно, изначально она предназначалась для портьер, а не для платьев, но удачный крой и порошки синьорины Джеммы сделали ткань идеальной для работы.

Оставался только вопрос времени.

– Даже работая день и ночь, мы можем не успеть, – грустно заметила синьора Тереза.

– Значит, на этот раз возьмём в помощницы профессионалку. И воспользуемся швейной машинкой, – заявила ей кузина.

Тем и объяснялось моё приглашение. Поскольку вряд ли стоило надеяться, что мои приходы и уходы могут остаться незамеченными, синьора Тереза пустила слух, будто её мужу, адвокату, взбрело в голову получить две дюжины сшитых на машинке ночных рубашек. Сперва она хотела было сказать «сорочек», но кузина заметила, что коллеги-судейские немедленно проверили бы, действительно ли её муж надел обновку, а вот ночные рубашки вряд ли увидит бы кто-нибудь, кроме жены и других членов семьи.

Первый день, как и говорила синьорина Джемма, мы полностью посвятили кройке и сборке первого платья, предназначавшегося хозяйке. Отдельные кусочки ткани были соединены с помощью булавок, а затем сметаны. Я никогда не видела, чтобы кто-то работал с такой скоростью, уверенностью и мастерством, как синьорина Джемма. В раскрое не оставалось ни единого лишнего сантиметра ткани, даже там, где были предусмотрены вытачки или подгибы, необходимые дополнительные припуски рассчитывались до миллиметра. С выкроенными деталями приходилось обращаться крайне осторожно, чтобы край на срезе не сыпался и не разлезался до того, как его выровняют (с шёлком и парчой это случается чаще, чем с другими тканями, а вот с перкалем – никогда, это знала даже я), но после того, как каждая деталь – рукава, воротник, различные части лифа и юбки, драпировочные ленты – приложат к синьоре Терезе, тщательно вымеряют, сметают, повторно измерят и наконец сошьют. Именно для этой операции нужна была моя ручная машинка, в которую синьорина Джемма велела установить самую тонкую иглу. Она хотела воспользоваться машинкой и для рюшей с подгибами, но я объяснила, что на ручной машинке невозможно вести прямую строчку так близко к краю. При помощи педали я могла бы попытаться сделать это, натягивая ткань обеими руками, но с парчой даже в этом случае было бы очень сложно справиться. Синьорине Джемме пришлось смириться с тем, что такие детали придётся шить вручную, прижимая края портновским метром и утюгом, как они раньше и делали.

Подошло время обеда, но работа не останавливалась, так как все члены семьи были при деле. Когда Томмазина принесла чайник и поджаренный хлеб, четыре швеи поочерёдно буквально на минуту отошли от стола, одним глотком выпив по чашке чая и быстро проглотив гренки, сполоснули руки в тазу и поспешно вернулись к работе. Мне поесть не предлагали. «Дома поужинаешь, – заявила синьорина Джемма. – А завтра принеси какой-нибудь перекус: дольше пяти минут я тебе отдыхать не дам».

Когда стемнело, над столом зажгли керосиновую лампу матового розового стекла. Свет был таким тусклым, объяснила мне синьора, потому что фитиль подрезали в зависимости от того, была ли ткань светлой или темной, а яркие цвета той, с которой мы работали, и в темноте ни с чем не спутаешь. Но меня удивило, что адвокат Бонифачо требовал экономить даже то малое количество керосина, что сгорало в лампе.

Меня отпустили, когда колокол Санта-Катерины начал звонить к вечерне: я уже опасалась, что мы не закончим до самого конца службы. Глаза болели, кончики пальцев были исколоты, ведь напёрсток защищал только один из них. Домой я пришла уже в полной темноте, ориентируясь по редким газовым фонарям, и поняла, что слишком устала, чтобы готовить: сжевала только ломоть хлеба с сыром да согрела стакан молока. Как же велик был соблазн бросить работу, не явиться наутро или отправить Ассунтину, дочь гладильщицы, живущей через улицу, сказать, чтобы искали себе в помощницы кого-нибудь другого... Но я знала, что не смогу так поступить: ведь тогда все узнают, что я не заслуживаю доверия, и никто больше меня не позовёт. Да и потом, несмотря на всю необычность ситуации, несмотря на чрезмерность прилагаемых усилий и то, что мне не предложили даже обеда, я поняла, что этот новый опыт меня многому научит: я ведь не брала настоящих уроков шитья – моим единственным учителем была бабушка, никогда не видевшая, как шьют знаменитые портные, чью руку я теперь могла угадать в витринах дорогих магазинов и в иллюстрациях из модных журналов, о которые бабушка, скорее всего, даже не знала. Но я-то пролистала из них великое множество – во всяком случае, вполне достаточно, чтобы понять: мастерство синьорины Джеммы намного выше, чем опыт и навыки других местных швей, она обладает идеальной техникой, тонким вкусом и даже, думалось мне, настоящим талантом. Открой она ателье, увела бы лучших клиентов и у «Высшего шика», и у «Прекрасной дамы». В конце концов, заказ в доме Провера будет закончен через какой-то месяц, но он стоит того, чтобы перетерпеть голод и усталость.

Глаза уже совсем слипались, но я всё-таки нашла в себе силы выйти на улицу, дойти до гладильщицы, настолько бедной, что всегда отчаянно нуждалась в возможности заработать несколько