Алексей Апухтин - Профессор бессмертия (сборник)

— Здравствуй, духовница… Это кто же с тобой?.. Кого привела?..

Машура впилась своими черными глазами в Ракеева.

Перед ней стоял мужчина лет за сорок, роста выше среднего, одетый в суконную поддевку, в высокие сапоги бутылками. Лицо Ракеева с грубыми чертами было окаймлено темно-русой бородой. Волосы на голове были тоже русые. Серые глаза показались Машуре сначала будто мутными.

— Она из Отрадного, кормилец, — отвечала с большим благоговением Таиса, — эта верст двести отсюда… Она — крестная моя дочка…

— Ну, здравствуй, Маша, будешь наша!.. — сказал вдруг Ракеев, внимательно взглянув на Машуру. Глаза его при этом загорелись каким-то особым блеском. Мутность их исчезла. Машура была поражена и словами Ракеева, и его взглядом. Она опустила голову и не знала, что отвечать.

— Ничего, ничего, Машенька, не робей, родненькая. Будешь наша, этого не минуешь… — Ракеев обратился к Таисе:

— В обитель везешь, на испытание?

— Она крепостная господ Сухоруковых, — сказала робко Таиса.

— Это ничего, что крепостная… Она мне нравится… Вези, вези… Мы ее справим хорошо. А вот я ей сейчас подарочек дам, — Ракеев пошел во внутренние комнаты и вынес оттуда черные монашеские четки. Он протянул эти четки Машуре.

— Бери, целуй руку, — сказала Таиса своей крестнице. Машура взяла и хотела поцеловать руку Ракеева.

— Не надо, — сказал тот с ласковой улыбкой. — Мы с ней просто в губы поцелуемся, по христианскому обычаю. — Он подошел близко к Машуре, смотря весело ей прямо в глаза, взял за плечи и поцеловал довольно плотно без всякого смущения. — Какая она у тебя ладная, да белая, — обратился он к Таисе. — А ты не робей, родненькая, — сказал он опять Машуре, которая вся зарделась от его поцелуя. — Все мы братья и сестры во Христе. Я вот и с ней, со старушкой, также похристосуюсь, — сказал Ракеев, подойдя к Таисе и поцеловав ее в губы. — Так-то, миленькие! А теперь идите, я еще за вами в обитель пошлю… Скоро у меня здесь будет годовое моление… Вот ее, — обращаясь к Таисе, сказал Ракеев, — ты и привезешь на наш праздник… Только скажи Манефе, что сначала ей нужно принятие сделать…

Таиса и Маша ушли. Таиса была в полном восторге; она ног под собой не чувствовала.

— Вот, привел Бог благодать от самого Христа получить… — говорила она. — Так-то это радостно, так радостно…

Маша молчала. Она была смущена и нервно перебирала в руках данные ей четки.

— И четки он тебе дал, — говорила Таиса. — Ах, как хорошо!.. Какая ты счастливая… Ему понравилась!.. Вот по этим четкам теперь молиться будешь…

Из Виндреевки наши путешественницы выбрались часов в одиннадцать утра. Они двинулись дальше уже вдвоем, без возницы; Афиногена задержал старец Никифор по особому делу. Тот должен будет доставить в обитель новые паникадила для моленной, которые пришли из Москвы, а также восковые свечи.

Таиса хорошо знала лесную дорогу в обитель. Она взялась сама править лошадью. Наши спутницы долго ехали в лесу в полном молчании. Наконец это молчание было прервано Машурой.

— Какой он удивительный! — сказала она как бы про себя. — И какие у него глаза!.. Навек запомнишь… — И Машура устремила вдаль свой пристальный взор. — Я вот и сейчас словно их вижу… — проговорила она.

— И как он мог мое имя угадать! — продолжала вслух удивляться Машура. — А когда подошел он ко мне, мне страшно сделалось… Хоть бежать была готова… Только потом я оправилась, — улыбнулась Машура, — потому что он ласковый…

— Он божественный, Маша, божественный! — восторженно отозвалась на эти машурины слова Таиса. — Он истинные чудеса может совершать…

— А барина моего он может от болезни вылечить? — спросила вдруг свою спутницу Машура.

— Само собой, может, все может, — отвечала Таиса. Но после этих слов духовница повернулась к своей крестнице и покачала ей укоризненно головой. — Экая ты, Машенька! Не можешь ты своего барина из головы выбросить, — выговорила она, — ты о себе лучше думай… Подумай, как бы тебе жизнь праведную начать… А энти мысли ты брось…

— Я о себе, крестная, и думаю, — оправдывалась Машура, — я свою душу хочу спасти… Для этого в вашу обитель еду…

— То-то вот, душу спасти!.. — покачала опять головой духовница. — А как спасешь-то ты ее? Вот наша вера как раз к спасению и приводит… Эта вера особенная! Это — сама правда истинная, не то что у других раскольников… Ее понять надо. Не всякий ее понимает.

— Ты и растолкуй мне, крестная, эту свою правду истинную, — сказала Машура.

— Видишь ли, милая Машенька, — начала толковать Таиса, — по нашей вере Бог может в людей вселяться, и эти люди, скажу тебе, могут сделаться христами. И, значит, Христос не один… Только это очень редко бывает… Душу-то человеческую с грехами нужно убить, чтобы Бог вселился… А кто это может?.. В нашей округе только один такой христос и есть — Максим Васильевич… А вот на Москве первый христос был Данила Филиппович из города Костромы… Это давно было… Потом был христос Иван Тимофеевич из Мурома. И богородицы по нашей вере являлись и являются…

— Я об этих христах что-то вовсе и не знала, — произнесла Машура.

— Где тебе, милая, это все знать… А у нашего Максима-то Васильевича двенадцать апостолов, — продолжала свою речь Таиса, — которые из них в Виндреевке живут, а которые в других деревнях… Они веру нашу проповедуют. Старец Никифор, что нас в Виндреевке встретил, тоже апостол. Он часто к нам в обитель жалует… И может чудотворить; только он не такой блистательный, как Максим Васильевич…

Таиса разговорилась, благо Машура ее с великим вниманием слушала.

— У нас, милая, такой устав, — продолжала с увлечением духовница, — первое дело: соблюдай посты, потом будь целомудренна, живи в чистоте, а также в полном смирении старайся быть. Вот так душу-то человек от грехов и очистит… И не думай, Машенька, чтобы мы насильно в обители держали… Из нашей обители девицы опять в мир идут, значит, по своей свободе, они вольные… У нас только они в вере и духовном житии окрепают…

— А замуж они потом выходят? — спросила Машура.

— По нашей вере, Машенька, они должны иметь мужей духовных, и любовь у них к таким мужьям должна быть особенная, ангельская… Стало быть, не плотская, не такая, как у всех людей… И мужья у них тоже нашей веры… В нашу веру и замужних принимают, — продолжала разъяснять крестнице Таиса, — но только требуют от них, чтобы жена обещалась со своим законным мужем стараться жить врозь… И вот все они потом святыми делаются, потому что только о своем спасении да о божественном думают… И на них дух святой нисходит; они в блаженной радости ликуют… И видят чудеса великие. И ты увидишь эти чудеса, Машенька. Вот увидишь чудеса на большом молении у Максима Васильевича. И такая, погляжу я на тебя, ты счастливая. Ведь сам Максим Васильевич приказал тебя на этот праздник привести. А на нем только избранные бывают…

«Вот любопытно-то», — подумала про себя Машура и самодовольно улыбнулась. Ей приятно было сознавать, что такой человек, как Максим Васильевич, был с ней ласков, что он позвал ее. И ей было очень интересно, какие это у него чудеса бывают.

Добрались наши путешественницы до цели своей поездки часам к пяти дня. Дорога по лесу была тяжелая и трудная. Они раза два чуть было не опрокинулись с кибиткой, хотя почти все время ехали шагом.

Обитель стояла в самой глуши. Недалеко от нее протекала маленькая речка, вроде ручья. Там был устроен пруд из проточной воды. В обители было десятка два небольших домиков, а посередине возвышалось большое деревянное здание с высокими окнами и с крестом на крыше. Это — моленная. Постройки были обнесены высоким забором из горбылей.

Когда наши путешественницы подъехали к обители, ворота были заперты. Машура слезла с кибитки и постучала. Окошечко, вделанное в ворота, открылось; оттуда выглянуло лицо привратницы.

— Матушка духовница!.. Это вы?! — воскликнула привратница. — Сейчас, сейчас отопру!

Кибитка въехала в ворота.

— А где сестры? — спросила Таиса, — чтой-то у нас тихо очень, никого не видать?..

— На работах, — отвечала привратница. — Уборка там идет… Там и сестры и братцы хлеб убирают, косят и жнут. Я уж сама лошадь отпрягу.

Она села ла облучок кибитки и взяла у Таисы вожжи. Кибитка повернула по маленькому переулку к таисиному домику. Высадив Таису и Машуру, привратница погнала лошадь дальше, к скотному двору. Двор этот виднелся вдали, у самого конца построек.

— Ну вот мы и приехали, — сказала Таиса, входя в сени своего домика. — Вот тут и житье наше, — объявила она Машуре. Она отворила дверь в комнату с двумя окнами, чистую и уютную. — Смотри, пожалуйста, — радостно проговорила она, — какие наши сестры умницы!.. Полы у меня вымыли.