Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов
Мамка у меня строгая. Боюсь ее пуще огня. Слушаюсь. Росточком она отцу и подмышек не достает. С Валентиной Константиновной они и статью, и ликами похожи. В рейс отпрашивался у отца. Мама ему не перечит. Вот и на демонстрацию прошусь, мамка уперлась. Рано еще за окном, отец спит в спальне. Пришел с работы поздно, калымил на разгрузке угля на железнодорожной станции. Жили мы хорошо. Мамка держала огород, от скотины собирался навоз на парники; ранние огурцы отец любил. Вырос отец в тайге, где огурцы и не знали, как выращивать. Молоко и сметана от домашней коровы, мамка и масло из сметаны сбивала в деревянной маслобойке. Отца кормить надо, работа грузчиком тяжелая. Отец любил меня, но виду не подавал, всегда был сердит, как его отец, мой дед Василий Павлович Шелях. Любил отец свою семью, работал не покладая рук и слово свое всегда держал. Подростковый велосипед «Орленок» у меня единственного в нашем квартале, теперь вот и фотоаппарат отец купил. Есть и фотоувеличитель, все химикаты для проявки пленки. Прошлую зиму я ходил на соседнюю улицу к Журавлям. Сын Журавлей Володя работает в городе мастером в фотоателье. Мои родители дружат с Журавлями. Володя научил меня обращаться с фотоаппаратом, заряжать и проявлять пленку, делать фотографии. Пошел я будить отца. Он у меня «косоватый» на левый глаз, от рождения такой. Но я этого не замечал.
— Тоня, — позвал отец маму из спальни. — Одень тепло парня, пусть идет фотографирует.
Зима шестьдесят третьего года. У меня синяя китайская шубейка с капюшоном на кроличьем меху. Мамка купила ее давно, до войны с китайцами на острове Даманском. Покупала загодя, на вырост, мне для школы. Шубейка висела в шифоньере, пересыпанная табаком от моли. Одела меня мамка в эту шубейку впервые. Моя любимая одежка — черная телогрейка. Я любил фуфайку за мягкое и уютное тепло. Но на праздник в телогрейке идти грех, когда есть добрая одежка. Черные валенки, отцом подшитые. Шарф шерстяной, вязаный мамкой из красно-сине-зеленой пряжи, шапка цигейковая. Фотоаппарат можно держать в тепле на груди. Как я любил в этот час родителей! Отец всегда говорил со мной как с ровней, особенно, когда я ездил с ним рыбачить с ночевкой на Терскую протоку. Купил себе мопед «Рига-2». Разрешал мне на мопеде кататься, он на работу ездил на нем. Мелькомбинат далеко, в зарельсовой стороне околоток, автобусы туда не ходят. Там и кондитерская фабрика. Одно время отец работал на этой фабрике грузчиком. Толька Коростелев вечно у нас пасется. Тетка Вера работает швеей, вот мальчишка и дневалит у нас, кормится воробьем. Конфетами я одаривал и братьев Анисимовых. Старшие братья работали на Канской «ликерке», воровали водку. Чирки оседлали мясокомбинат, можно было у них обменять сметану на колбасу, а колбасу на водку у Анисимовых. «Коммерция» в нашем квартале процветала.
А недавно поселилась семья из Украины. Вдовиченко. Дядя Петя с рыжими усами стрелкой, в фуражке с черным околышем артиллериста, в армейском галифе. Тетя Лиза стала брать у нас молоко. Трое детей в семье Вдовиченко. Сережка на пару годков старше меня, а Муха в параллельном классе теперь учится. Самый маленький у них годовалый Женька, пока дальше ограды его тетка Лиза не выпускает. Ребятни в нашем квартале так много, что никогда не скучно на улице, снежные горки строим. Летом в лапту режемся на пустыре — в заливных лугах, на солнечных зеленых полянах, которые раскинулись до самого Кана, — недалеко от стрельбища Военного городка.
Отец любит париться в городской бане. С пяти лет берет меня с собой. В нашей ограде есть маленькая банька для мамки, она там стирает, моется с моей старшей сестрой Людкой. Но главная у бани задача — это варить на плите для скота картошку в чугуне. Мамка варит картошку свиньям, в бане запаривает горячей водой из чугунного котла лузгу в ведрах с комбикормом, готовит пойло для коровы теплое. У Коростелевых бани нет, тетка Вера у нас в бане полощется, моет вечно чумазого Тольку. Дядя Юра не парится. У Коростелевых времянка теплая и зимой, круглый год хозяева там толкутся, в дом только ночевать ходят. Во времянке тетка Вера и моет дядю Юру. И выругает его там, и приласкает — хитрая лиса.
Гуляют на праздники наши родители вместе. Столы любит накрывать у себя тетка Вера. Изба у них высокая, горница просторная, зал светлый. Пьют гости, бабы поют. Мужики неразговорчивые. Меня не гнали от стола, любуюсь отцом в нарядной рубахе. Мамкой в малиновом шелковом платье, черные лаковые туфельки на каблучках. Локоны школьной ручкой завьет от виска.
— Моя королевна, — хмыкнет одобрительно отец. Любил он маму.
За работой отца редко вижу дома. Мамка даже надоедает, уроки гонит делать. А отец добрый молчун.
В школу на сбор я опоздал. Наши учителя уже увели колонну в город. На площади не стал искать свою школу. Демонстранты стоят долго, каждый ждет своего часа пройти перед трибуной, мерзнут, приплясывают, потирая руки и уши. А на трибуне громы раздаются, в микрофоне рев голосов стоит на всю площадь. Ревут, а не говорят по очереди начальники большие и не очень. После праздных речей медленно катится вокруг площади зеленый броневик с «Лениным» на башне. В центре площади обелиск вождю. Актера на броневике мы, дети, слушали с разинутыми ртами. Толпы праздного народа оживали, приходили в волнение. Школьники замерзали, в колонне носами швыркали. Уже и домой скорее хочется.
Простыл я. Китайская шубейка на кроличьем меху не годится для двадцатиградусного мороза. Пронизал меня холод насквозь. К вечеру поднялся кашель. У мамки градусник, смерила, нет у меня температуры. Еще не вечер.
