Борис Лазаревский - Гейша

Поклонники ограничивались обыкновенно только ужинами, да иногда плюшевой бонбоньеркой с зеркалом и конфетами.

Между тем нужно было купить две пары лайковых ботинок, нужно было сделать новую тунику для роли прекрасной Елены, заплатить за обед и выслать хоть двадцать рублей пьянствовавшему теперь бывшему второму тенору Леснеру, которого Песковский выгнал из ревности к ней.

Усиливавшийся с каждой минутой шум и визг на сцене долетел и до нарумяненных ушей Вандати.

Инстинкт подсказал раньше чем мозги, что там бьют человека и бьют жестоко. Она почувствовала, как у неё на затылке точно съёжилась кожа, и сами собой задрожали колени.

Забыв, что у неё на голых плечах только один фуляровый платок, Вандати выскочила из уборной, растолкала хористов и рабочих и, увидав, как сценариус трясёт на смерть перепуганного мальчишку, визгливо закричала:

— Оставьте, оставьте, оставьте…

От волнения и от холода она вся дрожала, её голые руки и почти обнажённая грудь были едва прикрыты.

Рецензент подошёл к ней и впился глазами в тело.

— Живодёры, подлецы, оставьте же его! — опять несколько раз прокричала она, притоптывая ногой в розовом чулке и белой туфле.

Рецензент, видимо, обрадовавшийся неожиданному развлечению, постукивал своей палкой, кому-то подмигивал и придвинулся ещё ближе к ничего и никого не замечавшей Вандати. Вокруг столпились хористы, хористки и рабочие.

Сценариус перестал бить мальчишку и, тяжело вздыхая, проговорил:

— Мне приказывают, чтобы я следил…

— Никто вам не может приказывать так драться, мерзавец вы этакий, — скороговоркой прокричала Вандати.

Глаза у неё блестели, и платок совсем сполз с одного плеча.

— А вы тоже так не выражайтесь…

— Феликс Александрович, или этот мерзавец больше у вас не служит, или я не выйду на сцену, слышите?..

— Елена Васильевна, голубушка, успокойтесь, ради Бога не так громко, ведь в публике слышно, — умоляюще заныл Песковский.

— Это мне всё равно, а я повторяю: или он у вас не служит, или я не выйду на сцену. Ведь этот господин уже не в первый раз позволяет себе такие штуки.

Мальчишка вдруг рванулся и со всех ног бросился бежать к выходу. Никто не стал его догонять.

— Феликс Александрович, вы слышите, что я сказала? Я сейчас же уезжаю из театра, — ещё тоном выше произнесла Вандати.

— Слышу, родная, слышу… Ну, хорошо, хорошо. Идите, Перфильев, в кассу, там вам дадут что следует и… и… и можете отправляться.

— Из-за всякой, можно сказать, скандалистки…

— Ну, не разговаривать здесь, — пробормотал Песковский, — я могу полицию позвать.

— Зови, очень я тебя боюсь, посмотрим, что вы тут будете без меня делать…

Сценариус швырнул о пол либретто и, растолкав любопытных, побежал по лестнице вниз, за своим пальто.

Последний акт прошёл отлично. Сидевшие в первом ряду офицеры говорили, что никогда ещё не видали Вандати такой интересной и оживлённой, и что сегодня она в ударе.

Рецензент ушёл со сцены, ни с кем не попрощавшись. Ужиная в этот вечер с первым бильярдистом в городе, отставным подпрапорщиком Тутрюмовым, он рассказывал о том, какие за сценой происходят иногда «неприличные скандалы» и несколько раз ни с того, ни с сего повторил:

— Существует мнение весьма компетентного лица, кажется, знаменитого Ломброзо, что натуры безнравственные, бессердечные и, вообще, падшие люди поют особенно выразительно. Нежными звуками они как бы хотят замаскировать и наполнить свою душевную пустоту.

1903

Примечания

1

Гейша, или История одного японского чайного дома. Оперетта в 3-х действиях. Музыка Сиднея Джонса. См. http://notes.tarakanov.net/geisha.htm.