Равнодушные - Константин Михайлович Станюкович

пораньше, пока еще свет есть в Петербурге.

— Вы что называете пораньше?

— Часов в одиннадцать, в двенадцать!

— Увы!.. Я в эти часы только что встаю…

— Так поздно?..

— Жизнь так нелепо складывается.

— А разве она не зависит немножко от нас самих, Инна Николаевна?

— Не всегда… Если бы все зависело от нас, то…

Инна Николаевна остановилась.

— То что?

— То каждый устраивал бы себе жизнь по своему желанию. И все были бы счастливы!

— Мне кажется, есть люди, которые сами виноваты в своем несчастии…

— Вы не из таких, конечно? Вы, как я слышала, один из тех редких людей, которые выше разных слабостей человеческих. Вы весь в работе и живете одной работой. Это правда, Григорий Александрович?

Никодимцев покраснел.

— Я много работаю, это правда…

— И ничего другого вам не надо? Счастливец!

— Разве потому только, что о другом поздно думать…

— Не поздно, а просто час ваш не пришел…

— А разве придет? — серьезно спросил Никодимцев.

— Придет! — смеясь, проговорила молодая женщина.

«Пришел!» — подумал Никодимцев.

В эту минуту двое молодых людей стали прощаться. Никодимцеву показалось, что Инна Николаевна была довольна, что они уходят.

Оба поцеловали ее руку. Один из них, с грубоватым, пошлым лицом, одетый с крикливым щегольством дурного тона, с крупным брильянтом на мизинце, довольно фамильярна проговорил:

— Так, значит, едем сегодня на тройке, Инна Николаевна?

Этот тон резанул Никодимцева. Покраснела внезапно и молодая женщина.

— Нет, не едем! — ответила она.

— Но ведь только что было решено. Вы хотели?

— А теперь не хочу!

— Инна Николаевна! Сжальтесь! Вы расстраиваете компанию.

— Не просите. Не поеду!

— Инночка, поедемте! Без вас и я не поеду! — воскликнула молодая гостья.

— И никто не поедет! — сказал кто-то.

— Никто, никто! — повторили другие.

— Мне очень жаль, что я лишаю всех удовольствия покататься, но я все-таки не поеду.

— Что это: каприз? — насмешливо сказала молоденькая дама.

— Каприз, если хотите! — ответила Инна Николаевна.

Молодые люди ушли, видимо недовольные и изумленные.

Скоро поднялся и Никодимцев.

— Уже? Так скоро? — кинула любезно хозяйка.

— Пора… Мне нужно еще сделать один визит! — солгал Никодимцев, краснея от этой лжи.

Никуда ему не нужно было. Ему просто тяжело было видеть Инну Николаевну в такой атмосфере и среди таких незначительных и, казалось ему, пошлых лиц.

— И такой же короткий?

— Вероятно.

— И отложить его нельзя?

— Неудобно.

Инна Николаевна пытливо взглянула на Никодимцева и, протягивая ему руку, промолвила:

— И больше вас уже не скоро дождешься. Не правда ли, Григорий Александрович?

В тоне ее шутливого голоса Никодимцев уловил тоскливую нотку.

— Я очень занят, Инна Николаевна… Но…

— Без «но», — перебила молодая женщина. — Если счастливый ветер занесет вас ко мне, я, право, буду рада.

И, поднявшись с дивана, Инна Николаевна любезно проводила гостя до дверей гостиной.

— Мне очень жаль, что сегодня не удалось поговорить с вами, как во вторник… Ведь такая редкость встретить умных людей… Я ими не избалована. Так увидимся… не правда ли? И вам сегодня никакого визита не нужно делать… Вы просто поторопились осудить меня! — неожиданно прибавила она.

Никодимцев смущенно глядел на молодую женщину.

— Разве не правда? — продолжала она.

— Я не осудил, а…

— Что же…

— Удивился, — тихо сказал Никодимцев и вышел.

Он шел по улице, влюбленный в Инну Николаевну и в то же время полный недоумения и жалости. И ему хотелось быть ее другом, бескорыстным и верным, перед которым она открыла бы свою душу. Для него не было сомнения, что она несчастна. И этот ничтожный муж, и эти ничтожные молодые люди, которых он только что видел, и эта фамильярность, с которою обращались с ней, подтверждали его заключение. Он испытывал чувство ревнивого негодования, и перед ним, совсем не знавшим женщин, Инна Николаевна являлась в образе какой-то богини, попавшей в среду пошлости и не знающей, как из нее выбраться. О, с каким восторгом сделался бы он ее рыцарем!

Так мечтал Никодимцев, и когда у Донона встретился с одним своим коллегой, который конфиденциально повел речь о том, что Григория Александровича на днях назначат товарищем министра, Никодимцев так равнодушно отнесся к этому сообщению, что коллега удивленно на него взглянул и решил, что Никодимцев необыкновенно лукавый и скрытный человек.

А будущий товарищ министра, вернувшись домой, вместо того чтобы приняться за дела, ходил взад и вперед по кабинету, думая об Инне Николаевне и о завтрашней встрече с ней и припоминал ее слова, взгляды, лицо, голос и ни о чем другом не мог и не хотел думать.

Только поздно вечером он сел за свой большой письменный стол, заваленный книгами, брошюрами и делами в папках, достал из туго набитого портфеля кипу бумаг и принялся за работу, прихлебывая по временам чай.

В числе бумаг, которые рассматривал сегодня Никодимцев, была и объемистая объяснительная записка об учреждении акционерного общества для эксплуатации на особых монопольных условиях казенных лесов. В этом деле негласное участие принимал Козельский. Он написал записку и возлагал на это дело большие надежды, тем более что в числе участников были два лица, хотя и не денежные, но очень влиятельные, заручившиеся уже обещаниями и, казалось, весьма ценными, о том, что дело это пройдет.

Никодимцев прочел на записке надпись, сделанную карандашом: «Прошу скорее рассмотреть и дать заключение», и стал читать записку, делая на полях ее отметки красным карандашом; чем дальше он ее читал, тем красный карандаш энергичнее и чаще гулял по полям, лицо Никодимцева делалось серьезнее и строже, и в темных острых глазах появлялось по временам негодующее выражение. И когда наконец он окончил чтение и увидел между подписями нескольких известных коммерческих тузов две титулованные фамилии, его губы сложились в насмешливо-презрительную улыбку.

— Хороши эти Рюриковичи! — произнес он.

И вслед за тем написал на записочке своим твердым и четким почерком длинное заключение, в котором на основании данных и цифр вполне доказывал, что устройство акционерного общества на особых условиях вредно для казны, грозит полным истреблением лесов и имеет целью не государственные интересы, «как часто упоминается в записке», а исключительно личные интересы господ учредителей, «беззастенчивость которых в этом деле воистину изумительна».

И с удовлетворенным чувством порядочного человека, сознающего, что помешал дурному делу, Никодимцев подписал свою фамилию, положил записку в портфель и принялся за другие бумаги.

Старый слуга Егор Иванович, живший со своей женой, кухаркой, у Никодимцева десять лет, поставил на стол уж четвертый стакан чая и спросил:

— Будете еще пить, Григорий Александрович?

— Не буду, Егор Иваныч.

— Так я спать пошел.

— Идите.

— А вы не очень-то занимайтесь. Нездорово! — по, обыкновению, сказал