Методотдел - Юрий Викторович Хилимов

о людях, что здесь работают. У нас возникло множество идей по поводу того, что мы вместе сделаем для методотдела и Дворца, какие проекты сможем реализовать, как мы будем вместе проводить свободное время… Но потом с ее стороны все резко стухло. Однажды утром я получил письмо, где Лена пространно писала о предназначении человека, о его пути и о том, зачем делать лишние зигзаги, если это не является твоим призванием. Она отказалась, а я вспомнил один день из своей прошлой жизни.

В том моем воспоминании я получил от нее сообщение в обед. Лена предлагала прогуляться вдоль канала и просила меня зайти за ней. Адрес в сообщении был не ее, а на противоположной от меня стороне Волги: она писала о каком-то деле ко мне. Был весенний солнечный день. Март подходил к концу, и снега в городе уже стало значительно меньше, а там, где особенно пригревало солнце, было и вовсе сухо.

Я виделся с Леной тремя днями ранее в театре. Она и тогда была инициатором встречи — позвонила и сказала, что у нее есть пригласительный на вечер. Я был свободен и так быстро добрался до места, что успел разглядеть в фойе все картины и фото актеров.

Лена пришла в театр, едва успев к третьему звонку. На ней было коротенькое черное пальто, воротник которого был поднят вверх. Она была без головного убора, ее красивые, светло-пшеничного цвета волосы, забранные на затылке в тугой хвост, делали ее похожей на какую-то медийную персону. Но тогда я так и не смог вспомнить, на какую именно. Это сейчас я понимаю, что она не была на кого-то похожа — она просто излучала легкость, что-то почти небесное. Лена улыбалась и была полна той мартовской свежести, которая так приятно обнимает человека в это время года. Я коснулся ее руки в знак приветствия. Она была тоже мне рада.

Мы были знакомы много лет. Одно время и правда казалось: мы вот-вот станем гораздо ближе друг другу, чем просто друзья. Но всегда что-то случалось — Лена ускользала, и мы отдалялись на определенное время. Я любил ее звонкий, журчащий голос и ясные голубые глаза. Она совсем не умела ругаться; я не мог представить, чтобы она кричала на кого-то или в чей-то адрес говорила ядовитые слова. Возвышенная, мечтательная… Лена была из хорошей семьи. Она получила правильное воспитание. Я так и вижу ее девочкой с белыми бантами, которая декламирует стихотворение со сцены Дворца пионеров. В своем детстве Лена ездила в «Артек» два раза, а это говорит о многом. Она умела играть на фортепиано, хорошо пела, окончила школу круглой отличницей. Я знаю, что, когда она была студенткой, в ее жизни случилась страшная трагедия, и это оставило большой шрам на ее сердце. Я знал это от наших общих знакомых, но сам никогда не расспрашивал. Может быть, я придумал, но горечь утраты всегда читалась в уголках ее губ, даже когда Лена была весела и шутила.

Как выяснилось, кроме меня в театре ее ждали двое мальчиков-подростков, двое братьев — дети ее подруги.

Мы прошли в зал и сели все вчетвером, как семья.

— Почему здесь эти мальчики? Зачем они тут с нами? Как ты думаешь? — спрашивала меня Лена.

— Не знаю, — отвечал я.

Спектакль был откровенно слабым, но у меня не было к нему какой-то неприязни. Слабость самой пьесы, режиссуры и игры актеров я принимал спокойно, позволяя им быть таковыми. Время от времени мы обменивались фразами с Леной.

— Знаешь, в детстве, когда здесь еще не было театра, а был Дворец культуры, я ходил сюда в танцевальный, — говорил я, — и здесь, с этой сценой, связано много моих детских воспоминаний, смешных и драматичных.

— Возможно, твой вклад есть тоже в том, что сейчас здесь происходит. Я имею в виду, что теперь тут театр.

— Надеюсь, только не в этом жутком спектакле, — шутил я.

Лена часто бросала фразы, напоминающие слова древних пророчиц и предсказательниц. Ее тяготение к мистическому было всегда, но при этом она была совершенно рациональна. За ней всегда чувствовались начитанность серьезной литературой и общение с образованными и талантливыми людьми.

— Эту пьесу, возможно следовало бы играть более эксцентрично… Как ты думаешь? — спрашивал я.

— Да, возможно. Знаешь, я вспомнила, что, оказывается, уже была на этом спектакле. На премьере как раз все так и было. Они играли гораздо эксцентричней, чем сейчас.

В тот день Лена была особенно близка мне, как никогда, пожалуй, за все время нашего знакомства. Порыв нежности переполнил меня, и захотелось обнять ее, но я так и не сделал этого.

— Вы сегодня особенно хороши, — лишь сказал я.

В ответ Лена улыбнулась, как бы переспросив: «Правда?» Я кивнул в ответ.

Меня немного огорчило, что спектакль был слишком коротким — без антракта, а я так рассчитывал, что антракт даст нам возможность спокойно поговорить в фойе.

После спектакля прогулка тоже не задалась. На улице заметно похолодало. Лена замерзла, я тоже порядком озяб, и ноги как-то сами перешли на быстрый шаг. В общем, все как-то скомкалось. Впрочем, так было всегда в общении с ней: сначала многообещающий подъем и увлеченность друг другом, а затем моментальная отмена всего этого. И тотчас сразу фальшь.

В автобусе я начал говорить прописные истины, что-то о том, что в искусстве важнее форма, чем содержание. Лена пыталась мне что-то возражать. Она имела склонность к пространным заходам мысли, к хождению вокруг главного, а тут моя остановка. Мы резко попрощались. Все было типично в тот вечер между нами, будто мы сами уже в который раз разыграли некую пьесу.

Теперь я приехал в этот непривлекательный район, весь усеянный старыми панельными пятиэтажками. Март — время года, которое не назовешь самым чистым, но здесь было как-то особенно грязно. Заброшенный детский сад, обшарпанное семейное общежитие и даже бегущие ручьи не складывали картину весеннего обновления, не будоражили кровь смутными приятными предчувствиями, напротив — все это забивало куда-то в мрачную безнадежность. И возникало лишь одно — страстное желание вырваться из всего этого поскорее.

Я быстро нашел нужный дом. Запах старого подъезда резко дал в нос. Здесь был очень спертый воздух. Мне повезло, что Лена жила на первом этаже и мне не пришлось совершать столь сомнительное восхождение наверх — слишком хорошо все было знакомо здесь. Лена долго не открывала дверь, и я вынужден был подслушать фрагмент разговора двух соседок, стоящих выше этажом, — они громко обсуждали коммунальные квитанции. Их