Трактат о лущении фасоли - Веслав Мысливский

вот не в состоянии вспомнить ваше лицо, только понимаю, что оно кажется мне знакомым. Могли и в одном самолете лететь, на одном корабле плыть. А вы меня не припоминаете?

Нет, я не в претензии. Вы ведь могли не обратить на меня внимания. С чего бы? Необязательно, чтобы оба человека помнили, так что вы и не обязаны. Я просто для порядка пытаюсь вспомнить то одно, то другое, чтобы как-то все это разложить по палочкам. Может, тогда мне и самого себя удастся отыскать. Порядок — это ведь не только то, что запрещено, но и то, что разрешено. Да, не только. Может, это вообще о другом. Порой у меня возникает ощущение, что это словно оборотная сторона жизни, где все имеет свое место, свое время, все идет не по своей воле и ничто не вправе нарушить установленную этим порядком черту. Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но именно этот порядок превращает нашу жизнь в судьбу. Не говоря уже о том, что мы — всего лишь песчинки в общемировом порядке. Вот почему этот мир нам, песчинкам, настолько непонятен. Не будь порядка, человек не в состоянии был бы переносить сам себя. Мир не в состоянии был бы переносить сам себя. И даже Бог: не будь порядка, разве остался бы он Богом? Но человек — самое удивительное существо на этом свете, кто знает, может, еще более удивительное, чем Бог. И не желает уразуметь, что для него самого лучше знать свое место, время, свои границы. Ведь то, что мы рождаемся и умираем, — уже и есть порядок, заставляющий нас жить.

Честно говоря, я бы даже домики не взялся сторожить, если бы хозяева не согласились, что не все останется так, как им хочется и как до сих пор было. Хотите, чтобы домики были под присмотром, — придется себя в чем-то ограничить. Да, я берусь за это дело, но при условии, что порядки будут такие, какие я скажу. Ну и что, что это природа? Перестав быть ее частью, человек тем самым принял для себя другие законы. Если бы он и дальше жил по законам природы, природа бы сама за ним присматривала. Но раз эта роль выпала мне...

Начал я с того, что проложил дорожки, а то раньше здесь все ходили, как кому бог на душу положит. Повытоптали траву: не только перед домиками, но везде, куда ни глянь, голая земля. Я велел привезти лопаты, бечеву для разметки. Колышки сам сделал. Нарисовал эти дорожки, начертил план: этот берег, тот. И что вы думаете — люди тут же начали возмущаться: мол, я их свободу ограничиваю. Я рассердился и сказал: вы хотите, чтобы я тут за всем присматривал, или нет?! Если хотите — за работу. Нет, вы только себе представьте — свободу я их, видите ли, ограничиваю! А они мою не ограничивают? Любая договоренность подразумевает ограничение. Не говоря уж о том, что я сюда приехал не для того, чтобы их домики сторожить. Мне и с табличками — работы по горло. Может, даже сверх меры, ведь человеку всегда кажется, что сверх. Я мог бы жить спокойно, заниматься своими собаками. Впрочем, сколько там мне осталось... В свободное время ходил бы в лес, читал, слушал музыку. Да, я привез с собой книги. Не так, чтобы много, но каждую можно перечитать еще разок, а то и бесконечное количество раз. Я всегда любил читать, как только выдавалась возможность.

Еще когда на стройках работал, если только была там библиотека, брал домой книги. И перед сном непременно прочитывал хотя бы несколько страниц. В зависимости от того, насколько вымотался. Но даже если очень, обязательно должен был почитать, иначе не усну. Даже если пьяный. Не понимал, что читаю, но читал. В конце концов, необязательно сразу все понимать. Жизнь ведь тоже: сколько ни живи — не поймешь. Я сюда много всего привез — телевизор, радио, магнитофон, видеомагнитофон, кучу пластинок. Все там, в комнате.

Мне неинтересно, кто они, кто в каком домике живет. Но я должен знать, хоть мне это совершенно ни к чему. Должен помнить, что, где, когда, кто кому и так далее. Должен сторожить их домики в несезон. Должен одно, другое, десятое, хотя, в сущности, не должен, потому что вообще уже ничего никому не должен. Насобирают грибов — зовут меня, чтобы пришел, посмотрел, нет ли ядовитых. И приходится идти — еще отравятся, чего доброго...

Свободу я их ограничиваю! Можно подумать, кто-то из них знает, что это такое. Приходят ко мне со всякими обидами, жалобами, я должен их выслушивать. И стучат друг на друга, а как же. Куда же без этого, если столько домиков, столько людей. Иногда я себя чувствую ксендзом на исповеди. Только ксендзов учат, как забывать. Отпустят грехи и забудут. А я и не отпускаю, и забывать не умею. Вот и скажите после этого, кто тут чью свободу ограничивает.

Свобода... уже в самом этом слове, можно сказать, кроется противоречие. Так же, как в наипрекраснейшей иллюзии тлеет отчаяние. Потому что если понимать это как свободу от всех обязанностей, то и от себя также. Ведь человек сам для себя — самая тягостная обязанность. Зачастую почти невыносимая. Некоторые люди сами для себя невыносимы. Далеко за примером ходить не надо — дядя Ян. Ведь ничего особенного не случилось, чтобы ему пришлось сделать то, что он сделал. А то, что, возможно, и случилось, во всяком случае, то, в чем его подозревали, — уж это он сумел бы пережить. И не такие вещи человек переживает. Потому ли он повесился, что был свободен? Или не мог иначе освободиться от самого себя? Я вам одно скажу: свободный человек непредсказуем. Не только для других. Прежде всего для самого себя.

Когда я об этом думаю, то прихожу к выводу, что свобода — всего лишь слово, как и множество других подобных слов. Они не означают того, что хотели бы значить, потому что не получается. Слишком высоко метят и в результате достигают лишь иллюзии. Ничего удивительного, ведь вся наша жизнь — сплошная цепь иллюзий. Иллюзии нами руководят, иллюзии ведут нас. Подталкивают, сдерживают, определяют цели. Иллюзия нас порождает, а смерть — лишь переход от одной иллюзии к другой.

Есть же такие слова, которые не имеют постоянного значения. Слова, которые подходят к любому нашему устремлению, мечте, тоске, мысли. Можно сказать, слова бестелесные, заблудшие во вселенной