В мечтах о швейной машинке - Бьянка Питцорно

Терезы возле двери стояла серебряная чаша с мелочью, откуда они с матерью время от времени брали несколько монет на милостыню, чаевые, извозчика до центральной площади или чашку горячего шоколада в «Хрустальном дворце», за которые не должны были ни перед кем отчитываться. В доме Провера такие расходы считались излишними, наносящими тяжкий ущерб семейному капиталу. Приданое невесты было в полном объёме включено в этот капитал и сразу же вложено в акции и новые земли. Отец невесты, обнаружив, что у дочери не осталось даже небольшой ренты для личного пользования, предложил отписать ей немного за свой счёт, но его зять обиженно заявил, что не допустит этого. «Я вполне способен сам обеспечить жену, – сказал он. – Со мной она ни в чём не будет нуждаться».

Стоит ли говорить, что счёта в магазине тканей он не открыл и ни разу не позволил жене воспользоваться услугами ателье: «Той горы кружев и лент, что купил отец, тебе на всю жизнь хватит. Как, впрочем, и перчаток, обуви, простыней и прочего белья».

После рождения второй дочери, когда помощи единственной служанки молодой матери перестало хватать, адвокат Бонифачо решил взять приживалкой синьорину Джемму, свою двоюродную племянницу, бедную сироту, к которой до того времени не проявлял никакого интереса. Проведя все детство в монашеском пансионе, где в обмен на еду и жилье выполняла множество каторжной работы, она была очень рада наконец-то воссоединиться с семьёй. Нежная с обеими девчушками, которые звали её тётей, и с детства привычная к спартанскому образу жизни, синьорина Джемма не только легко приняла условия, навязанные ей дядей, но и, в отличие от синьоры Терезы, с которой прекрасно ладила и которую называла сестрой, закатав рукава и оглядевшись по сторонам, всеми возможными способами постаралась их облегчить. Со временем она увеличила число кур в апельсиновом саду, выбрав из них лучших несушек, и выяснила, кому можно сбывать яйца, которые тайком собирала и каждые два дня носила на рынок: семье хватало и тех, что привозил крестьянин-арендатор на своей телеге вместе с овощами и фруктами. Ей удалось также найти способ продать из-под полы несколько бутылок масла и вина того же происхождения. Поскольку это не нарушало утверждённых им принципов, адвокат не возражал, делая вид, что не замечает этих мелких сделок, объем которых месяц от месяца и год от года только увеличивался, принося обеим женщинам стабильный и бесконтрольный доход.

Что касается одежды, приданое синьоры Терезы действительно стало для неё практически неисчерпаемой золотой жилой. Обе её дочери щеголяли в таких же крохотных платьицах и белых кружевных накидках, как и девочки из других знатных семейств города, – не считая, разумеется, того, что сделаны они были из материнских халатов и лифчиков, которые синьорина Джемма так искусно распорола и перешила, что никто ничего не заметил. Платья самой синьоры, выйдя из моды, переделывались всё теми же умелыми руками. Некоторые из них ушивались до детских размеров, и, поскольку ткани были великолепны, а отделка, пуговицы и ленты переносились с одного платья на другое, никто их не узнавал. Синьорина Джемма, обладавшая хорошим вкусом и изобретательностью, была к тому же прекрасной модисткой. Она разбирала старые шляпки, при помощи раскалённого утюга меняла их форму, украшала новыми шёлковыми лентами, цветами, восковыми фруктами, вощёными птичьими крыльями и перьями. Та же судьба ждала и зонтики: их края обшивались споротыми с платьев кружевами, лентами и искусственными цветами, которые легко было сделать из шёлковой отделки, согнув лепестки маленьким утюжком, нагретым на углях, и отполировав листья расплавленным воском. Адвокат Бонифачо прекрасно знал об этих уловках и злорадно потирал руки при мысли об экономии и потрясающем впечатлении, которое его дамы по-прежнему производили на горожан, не потратив ни единого чентезимо из его капиталов.

Со временем и сама синьора Тереза выучилась шить, хотя и не достигла таких высот, как её приживалка-кузина, ставшая наставницей и обеих синьорин, когда те немного подросли.

Будь в доме швейная машинка, работа у них шла бы куда лучше, проще и быстрее. Но даже самая маленькая машинка была слишком громоздка, чтобы спрятать её в шкафу, и слишком дорога, чтобы оправдать её приобретение в глазах адвоката, к тому же доходов от яиц и масла не хватило бы на единовременный платёж, о покупке же в рассрочку и говорить не стоило.

Синьорины тем временем подрастали, и когда старшей из них исполнилось двенадцать, разразилась маленькая семейная трагедия.

В тот год власти решили разместить в фойе префектуры мраморный бюст Кавура[5]. На церемонии открытия должен был играть духовой оркестр, а группа одетых в белое девушек из самых уважаемых в городе семейств – в танце осыпать подножие монумента цветами. Была среди избранных и Альда Провера.

Адвокат, несмотря на все свои республиканские убеждения, очень гордился этой честью, но Альда, по словам матери, участвовать отказалась, раскапризничавшись так, что слезы и вопли были слышны даже в церкви Санта-Катерина.

– Не пойду, если у меня не будет нового платья!

– Не беспокойся, сошьём мы тебе платье, сердечко моё...

– Нет, я имею в виду настоящее новое платье. Те белые ткани, что есть у нас в шкафах, давно изношены: все сразу поймут, что платье старое, просто переделанное.

И правда, за тринадцать лет шитые-перешитые, не раз распоротые и снова собранные платья из приданого синьоры Терезы использовалась слишком часто. Ткани были прекрасными, и те, что поплотнее, ещё держались, но лёгкие совсем потеряли вид: они сели, протёрлись, а дыры уже невозможно было заштопать. Впрочем, она не наденет и платье из тех тканей, что сохранились чуть лучше, добавила тогда Альда: слишком уж часто они мелькали в театре, на чаепитиях, прогулках в парках и детских балах-маскарадах.

– У нас есть сбережения, можно купить метра три батиста, муслина или кружева... – нерешительно предложила тётя Джемма.

– Где? – грустно спросила синьора Тереза.