Борис Екимов - Рассказы

БИЗНЕС

Как-то летом Максимова закрыли. Конечно, не самого Петра Максимова, его вряд ли кто может закрыть, не та фигура. Закрыли магазин, где Петро торговал. Но по хутору пронеслось: "Максимова закрыли".

Прошел день, другой, прокатилась неделя. И вот тут почуяли, что такое магазин. Раньше Максимова ругали, за глаза да и в глаза ему доставалось. Теперь каялись.

Без хлеба, конечно, не сидели. Привозили хлеб из пекарни и торговали прямо с колес. А вот со всем остальным. Запасов особых никто не держал, ни к чему вроде, не война. А теперь и обернулось. Не знаешь, куда бежать: в Вихляевку за шесть верст или в Ярыженский за столько же.

У баб на день по десять раз всякое кончалось: то соль, то спички. Но они как-то обходились. Беготни, правда, больше стало по хутору, суеты. У мужиков дело обернулось серьезнее. Куревом запаслись, а вот с выпивкой стало плохо. Ее ведь в запас не возьмешь, не получается. Да и где таких денег набраться, чтобы ящик, положим, купить и не знать горя. Попробуй заикнись бабе.

И запели мужики матушку-репку. Как божий рай вспоминали они недавние времена, когда можно было спокойно опохмелиться. Зайти в магазин, а она стоит там, белоголовочка, тебя дожидается. Одним словом, были времена, да прошли. А теперь за свои собственные - и не враз. Куда-то ехать, да еще на чем, да открыто ли там, да есть ли, а привезешь - как всегда, не хватит, и начинай все сначала. Не жизнь, а мука господня.

И вот на вторую неделю такой беды, где-то под вечер, пронесся по хутору слух, что Амочаев торгует водкой, настоящей фабричной, по пять рублей за бутылку. И потянулся народ к усадьбе, проверить.

Все оказалось правдой. Входил человек с пятерочкой на просторный Митькин двор и выходил с бутылкой. Как в кино. Входил, здоровался, выразительно глядел на хозяина. С Клавдией разговаривать непривычны были, она - баба крутая. А Митька - свой человек, его и спрашивали:

- Митрий, у тебя есть, что ль?

- Имеется, - с готовностью отвечал Митька.

- Ну, неси.

Митька, щелкнув пальцем, открывал ладонь, напоминая о вечном законе коммерции. Пятерка ложилась на руку и исчезала в кармане. Исчезал на короткое время и Митька, но тут же возвращался с бутылкой. Клавдия по базу ходила и ухом не вела, вроде все это ее не касается. Но как только закрывались за очередным посетителем ворота, Клавдия говорила короткое:

- Давай.

И перебирались деньги в Клавдин карман, теперь уже на постоянное жительство.

- Боишься, украду? - насмешливо спрашивал Митька.

- Боюсь, - коротко отвечала жена.

- Да-а... - вздыхал Митька. - А между прочим, я этот бизнес придумал. Не твоя голова скумекала. Чего ж я пропью эту пятерку? Сам у себя куплю и напьюсь? Да? - ехидничал он. - Ты же видишь, я на нее и не гляжу, на эту водку, - демонстративно отворачивался он.

Жена Клавдия была большая, толстая, ее трудно пронять.

- Нехай, - говорила она спокойно.- У меня целее.

- А вдруг сдачу надо дать? Чем? К тебе в лифчик лезть? В сейф?

Жена не слушала и уходила к своим делам. Митька досадовал. И не за деньги он переживал. Они ему и в самом деле не нужны были, эти пятерки. Но пустой карман как-то удручающе действовал. Не создавая полного эффекта.

А ведь все придумал он, лично. А Клавдия не сразу и согласилась, опасаясь подвоха. Но Митька ее убедил. Вместе сели на мотоцикл, смотались в Вихляевку, купили ящик, хотя Митька уговаривал сразу два. Но Клавдия купила ящик, для пробы.

Водку продали в тот же вечер. Все двадцать пять бутылок. И тридцать четыре с полтиной оказались в кармане чистенькими.

Клавдии это понравилось. И на следующий день привезли три ящика. Торговля шла бойко. Митька на выпивку не глядел, иное в голове было. Прохаживался он по своему двору гоголем, с готовностью отвечал:

- Имеется... А как же... - щелкал пальцами, подставлял ладонь и прятал деньги в карман.

Ему все не верилось. Вроде с неба падали дармовые деньги. Бутылка - и рубль тридцать восемь. Еще одна - и уже почти два восемьдесят: считай, трояк. Три рубля - его тариф был, дневной, зарплата. Бабы в бригаде за день иной раз и два рубля не вырабатывали, а день-деньской внагибку, на плантации. А тут на тебе: денежки сами идут и вроде прыгают в карман.

Странное было чувство, доселе неведомое, но приятное. И забирало оно крепко. Митька даже о водке забыл. Иной хмель кружил голову.

"Рупь тридцать восемь на десять - пятнадцать рублей... Ну-ну! - удивлялся Митька. - Можно жить. Столько и Тарасов за день не заработает". Тарасов был первым механизатором, работягой.

"Пятнадцать, да еще пятнадцать, да семь... Тридцать семь рубликов! изумлялся он своему барышу.- Бабе месяц надо пахать, а тут..."

И сами собой в голове складывались цифры и цифры. Красные бумажки мелькали и другие, посерьезней.

Амочаевы жили неплохо. У самого - твердый оклад. Клавдия - всю жизнь учетчицей. Грех жаловаться. Дом хороший, и в доме, и в сундуках кое-что. Но теперь Митьке иное стало мерещиться.

- В бога мать, - рассуждал он. - Какие мы деньги теряем. Они под ногами паданкой лежат, а мы ходим, разиня рот, - толковал он брату, двоюродному, тот по соседству жил.

Брат шмыгнул носом и сказал:

- Посодют.

- Как посадят?

- Как... С помощью органов.

- Молодец. Остряк. Я ж тебе по-серьезному.

- И я по-серьезному говорю. Посодют.

- Ну, почему других не сажают, чужих? Мотаются тут, кофтами торгуют, коврами.

- Чего с них взять? А нашего брата враз определят лет на десять.

Митька уходил от брата злой.

Дома было легче разговаривать, с Клавдией. Она любила про деньги.

- Чем мы хуже армян, - втолковывал он жене. - Они, значит, пух, платки скупают, по всем хуторам мотаются, а я с собственных коз не имею права? Нет такого закона. Давай, Клавдия, так: соберемся и повезем свои платки, будем добрые цены искать, настоящую копеечку.

- Неплохо бы... - вздыхала Клавдия. - Кума Лелька к своим отсылала, в Новосибирск. По триста продала. А разве их с моими постановить. Мои козы - изо всего хутора. А боле ста двадцати не дают.

- Теперь дураками не будем, - резал Митька. Чтоб люди на нас наживались. Да на машинах разъезжали, на нашу копеечку. До Северного полюса доберусь, а по пятьсот возьму. Ты же слыхала, бабы-то говорили...

- Слыхала... Страшно.

Это разговор один вспомнили, про бабу с Филонова, Эта баба вовсе на край света заехала, каким-то нерусским продала по пятьсот. Те вроде платками ноги обматывали. Для тепла, заместо портянок.

- Ничего. Не там бывали, - это Митька о срочной службе вспоминал. - Бывали и кое-что знаем. Сумеем продать, може, и подороже еще, - храбрился он.- А уж три-четыре сотни всегда.

У Клавдии уж и слов не было, одни лишь жаркие вздохи.

- А если на хуторе скупать? Давать, положим, по полторы сотни, - не унимался Митька. - Ведь продадут?

- Продадут, - Клавдия на шепот переходила.

- А мы их туда...- тоже шептал Митька. - По триста...

В жар кидало от таких разговоров.

И в голове его зрело такое, о чем даже Клавдии не стоило пока говорить.

В конце недели, как раз перед выходным, Клавдина сестра заболела, в райцентре. Надо было к ней ехать. Митька сам жену провожал на автобус, уговаривал:

- Клавуня, будь спок... За мной не заржавеет...

Клавдия повторяла одно:

- Ну, Митрий, гляди... Ну, Митрий...

А Митрий торговлю развернул вовсю. Он продавал на вынос и на разлив. За рубль - малый стакашек. И конфетку "Дюшес" выделял на закуску. Прямо как Максимов. И словно у Максимова в магазине, в выходной перед вечером во дворе у Митьки целый кагал собрался. Набрали водки, лучку надергали и уселись на дровах, беседовали.

Митька в этих беседах участия не принимал. Лишь издали глядел, презрительно усмехался: что эти речи?.. Кто да кого... В Митькиной голове иное гнездилось, иное в душе клокотало. Виделись ему какие-то сверкающие машины, нерусские носатые люди, почтительно склоненные, южные пальмы и что-то еще, неведомое, необыкновенное.

И огнь, такой сладкий огнь сжигал Митькину душу, что нужно было, просто необходимо было плеснуть туда, чтобы не сгореть. И Митька выпил. Сто грамм. А потом еще. И еще.

Выпил и, быстро пьянея, забегал, засуетился, а потом вдруг встал посреди двора. И открылись его глаза. И пришли мысли совсем иные.

Кого он дурит, господи? На ком нажиться хочет?.. Петро... Василий троюродный брат. В школе с ним вместе... Тетка Дуня - мать... Матвей - кум и Верке крестным приходится.

Митька чуть не расплакался. В душе-то, конечно, заплакал, а так сдержался. Сдержался, но сказал громко и внятно, с выражением:

- Сука я... Сука натуральная! Бей меня, ребята. Бей - в морду! - рванув на груди рубаху, он встал перед мужиками, склонив повинную голову. - Бей меня, суку!

Мужики оторопели. Они поглядели на Митьку, спросили:

- Ты чего? Чего ты?

- Сука! - торжествующе объявил Митька.- На ком наживаюся... Бей меня!

Бить его, конечно, не стали, даже успокаивали:

- Брось, Митрий, брось, не расстраивайся. Но он был непреклонен: