Том 4. Четвертая и пятая книги рассказов - Михаил Алексеевич Кузмин

– Я старше вас немного… Но отчего же мы хотим спокойствия? Разве мы так устали? А между тем и я, кажется, скоро начну бояться света и шума. Я и теперь почти не люблю встречаться с Сережей и его друзьями. Я сама себя не узнаю, это так на меня не похоже. Полгода тому назад я была очень веселая. Правда!

И Катенькины слова умолкли, как звуки Вейсова отрывка. Тогда молодой человек подошел к ней и сказал прочувствованно:

– Как вы хорошо поняли мою музыку! Это она навела вас на такие мысли. Я так вам благодарен, что вы не хвалили и не порицали ее, а сказали именно то, что сказали: это было очень верно, и мне бесконечно дорого от вас это слышать.

– Вы помните, в начале нашего знакомства мы говорили о Шопене, и вы сказали, что он обреченный любовник. Вот мне кажется, что у вас есть сходство с Шопеном.

– Я знаю, что я недолговечен.

– Да я не про то, совсем не про то. Не думайте, не думайте о смерти, – заволновалась Катенька.

– Вы напрасно так волнуетесь, думая, что мысль о смерти страшит меня. Там мы обретаем спокойствие, а я верю в бессмертие души!

– Ради Бога, не говорите мне о смерти… Выйдемте лучше в сад: уже зашло ненавистное вам солнце. Если вы хотите сделать мне приятное, не говорите мне никогда ни о смерти, ни о покойниках.

И Катенька виновато улыбнулась.

Елена Артуровна сдержала свое слово: действительно, с того дня, когда среди разбросанных вещей, у раскрытого чемодана, была вновь утверждена ее дружба с Катенькой, она ни разу не упоминала о покойной сестре. Как отрезало. Даже Софья Артуровна и Павел Ильич не говорили о дорогой умершей, по крайней мере при Катеньке. О поездке разговоров больше не поднималось, будто само собою было решено, что Катенька остается.

В тот день, когда Катенька разговаривала с Вейсом о Шопене, вечером она зашла к Елене Артуровне и сказала, опускаясь в кожаные кресла:

– Можно у вас посидеть теперь? Давно я у вас не была… У вас все по-прежнему, тихо и мирно. Я теперь привыкла к тишине, она меня не гнетет больше.

– В тишине и в тонком дыхании мы узнаем Бога! – сказала, улыбаясь, Елена Артуровна.

– Об этом я не думаю, но знаю, что теперь я к ней привыкла. Она убаюкивает. Я не знаю, хорошо ли это, но это приятно.

И Катенька закрыла глаза, будто наглядно желая показать, как ее убаюкивала тишина. Елена Артуровна молчала, и Катенька умолкла. Так они в молчании просидели некоторое время, пока старшая не заговорила:

– У тебя был сегодня Вейс?

– Отчего вы спрашиваете об этом? Я сама только что о нем думала.

– Я не знаю, почему я о нем вспомнила. Может быть, потому, что ему, как и тебе, нужна тишина, и потому, что я знаю, что он любит тебя.

Катенька пропустила мимо ушей последнее замечание тетки и сказала тихо и жалобно:

– Да, его очень жалко. Он какой-то обреченный… Да разве не такая же и я?

– Зачем бояться обреченности? Может быть, вы оба уготованные. Может быть, вы люди, которых коснулся Божий перст, и судьба ваша одинакова. Не нужно бояться этого. Нужно покорно и мудро принимать то, к чему нас готовит не наша воля.

Екатерина Павловна взяла одну из роз, стоявших в белом кувшине, и, вдыхая вялый, слегка приторный запах, проговорила, не меняя жалобного тона:

– У меня есть к вам просьба, тетя.

– Какая, дитя? Я все готова исполнить, ты знаешь.

– Помните, я просила вас не говорить о покойной маме. Теперь, напротив, я очень прошу – говорите мне как можно чаще о ней, о ее воле, обо всем, что ее касается. Я хочу это знать, и я верю, что знать это можно.

Елена Артуровна быстро встала, опустилась перед сидевшей девушкой на колени и стала порывисто целовать ее руки.

– Что вы, тетя? Что вы, тетя? – говорила девушка, отнимая свои руки, из которых выпала белая роза.

– Я так давно ждала этой минуты, когда ты сама захочешь, чтобы я говорила… Я была неправа, обращаясь с тобой так, как будто ты была уже готова, но теперь растаял лед, растопилось сердце, и я благодарю небо за эту минуту, которой радуется наша дорогая ушедшая… Она наша, наша, наша и радуется, глядя на нас.

Катенька склонила свою голову на грудь госпожи Ламбер и прошептала, закрывая глаза:

– Говорите, говорите, тетя, о маме! Я хочу поступать так, как она поступила бы. А вы меня научите, что надо делать… Господи, благослови.

XVIII

Уединенная улица, где стояла дача с черными дельфинами, была почти сплошь заполнена автомобилями, экипажами и просто извозчичьими пролетками, что представляло для той местности необычайное и удивительное зрелище. Если Вейсов и посещали два-три товарища Якова Самуиловича и деловые гости старика отца, то, кажется, впервые с тех пор, как умерла госпожа Вейс, их дача видела такой съезд не только молодых музыкантов и старых биржевиков, но и дам, девиц и господ, которые, казалось, не имели никакого отношения ни к старому, ни к молодому Вейсу. Было не совсем понятно, зачем Самуилу Михайловичу понадобилось мобилизировать всех своих, даже шапочных, знакомых, устраивать великолепный обед и приглашать модных певиц и певцов, для которых у него была заготовлена целая пачка конвертов со вложенными кредитными билетами. Но, очевидно, старому Вейсу это собрание для чего-то было нужно, потому что, не отвечая на доводы сына, он только надписывал адреса на пригласительных билетах (особенно тщательно людям семейным) и лишь по окончании этого занятия, сняв золотое пенсне, начал спокойно и методично:

– Конечно, ты не думаешь, Яков, что всю эту историю я затеваю для собственного удовольствия; ты знаешь, что для моих дел мне совершенно достаточно моих знакомых, с которыми я могу иногда позавтракать у Кюба или на крыше «Европейской»… Я делаю это исключительно для тебя.

– Что же, ты думаешь, мне доставит удовольствие видеть все это сборище незнакомых дам и сидеть целый вечер во фраке?

– Я этого нисколько не думаю. Наоборот, я думаю, тебе это доставит еще менее удовольствия, чем мне. Но для твоего будущего, для твоей артистической карьеры нам необходимо жить шире, – я тебе ни слова не говорил против того, что ты хотел сделаться музыкантом. Но раз ты избрал это поприще, нужно делать бум; не думал же ты в самом деле, что я удовольствуюсь, чтобы Яков Вейс был скромным преподавателем музыки или сам для себя играл при