Андрей Белый - Том 4. Маски

Пан Ян, не герой, успокойтесь же: это — за окнами, в окна, —

— бряцало, бабацало, цокало, кокало!

Конница!

Кока, корнет, перед нею прококал конем гнедо-розовым: из ночи в ночь.

Молкнет все

Молкнет речь; молкнет Русь: молкнет ночь — в шелестениях поля несжатого…

Точно последняя ставка, там поезд, из морока черного ясными окнами мокрых вагонов сверкнув, в черный морок летел, к царской Ставке — за ставку: туда, где блистали, трясясь световыми лучами, прожекторы, пересекаясь, взлетев и пав ниц, чтобы вылизать светом полоску травинок: —

— рр —

— ррырр —

— рр —

— приятно порывкивая, морок ухал: орудие дальнее; и уже ближе, взблеснувши, рванулося все, что ни есть, молниеносно ударивши в ухо, как палкою: тяжелобойное! Перст световой показал на поля; поле — затарарыкало, плюнув свинцом: пулеметы!

Сквозь них, как раздеры материи шелковой — ppp — оры — роты — из проволочных заграждений.

И — «бац»: отблистало; и — «бац»; все — затихло: нет роты; а в том самом месте, — те же оры и дёры: туда прошел полк.

Из купе (первый класс) — треск отрывистых фраз:

— Рузский.

— Штюрмер.

— Тох-тох, — грохотало: и ясные окна летели из моро-ков.

— Списочек.

— Жак Вошенвайс… Неразборчиво что-то… Цецерко… Цецерко…

— «Кинталь?»

— Немцы… Тоже — профессор Коробкин.

— Тох! —

— Окна вагонные, врезавши мрак улепетывали: мост!

— Лейпцигская ориентация: перепродажа открытия с ведома изобретателя, или… без ведома.

— Выяснить.

— Изобретатель — больной.

— Если не симуляция.

— А экспертиза?

— Рассказывайте: все возможно… Всего вероятней: Цецерко-Пукиерко, выкрав открытие, скрылся, когда слух в союзную прессу прошел.

«Цац-дза-зац» —

— буфера переталкивались: остановка, огни; из них — ветер выплескивал, — песенкой:

Наш солдатик, — шагом марш!До Карпат: от Торчина…Шел, а рожа — скорчена.И — опять же: «шагом марш» —От Карпат: до Торчина.

Защищали царский тронМы, а наши олухи —Раздавали в эскадронВместо пушек и патронПалки да… подсолнухи.

Брудер, брудер, — вас ист дас?Как залопалися вразБомбы красным отброском:Продавали оптом насПод Ново-Георгьевском.

«Тох» — и —

— ясными окнами темных

и мокрых вагонов —

— сверкнув, —

— в черный морок экспресс несся дальше: из черного морока: из царской Ставки — в Москву!

Рожа скорчена

Третий, четвертый класс!

Все — солдатня; лом тел в стены: ни взлезешь, ни вылезешь; кто-то порты менял; тихий мужик из Смоленска сидел с перевязанною бородою и с клеткой, поставленной в ноги; достав конопляное семя, украдкой щегла кормил с кряхтом.

— Толичество…

— Что?

— Да калек.

— Надо прямо сказать, что избой — мировой!

Но брань сдавливалась, поднимаясь от брюха поджатого иком пустым.

— Поле упротопопили!

Поле телом посейчас,Точно скатерть, стелено:Порадела, знать, за насВырубова-фрелина.

В тыле — воры; в тыле — срам;Вороги да воргии…Микалай Калаич намВ рыло — крест Еоргия…

Удирали от фронтовРоты наши втапоры.Барабанили про тоРапортами прапоры.

Кант серебряный и голубые рейтузы (корнет) и высокий худой офицер перетискивались меж шинелью из первого класса чрез третий; глядь — под сапогами лежит голова — носом, вмятым в подошву; на носе — каблук.

— Ездуневич, — задание ваше…

— Так точно!

— Собрать о бумагах: какие, где, сколько; составите списочек; обиняками — об этой Цецерке; вы служите штабу и русской общественности…

— Точно так!

— Не жандармам.

Щелк, дзан — перетиснулись через вагон: он — взорал

Тифами кусает вошь;Земец рыщет по полю,К горлу приставляет нож:«Законстантинополю!»

От Мясницкой прямо в Яр —Спрятаться под юбкою, —Храбро лупит земгусар,Клюкнув красной клюквою.

Смолкли.

Рассвет: под бережистой речкой, — костер; выше — травы ходили, гоня от фронтов свои дымы как полк за полком, на Москву — в безысходном позорище, а не в России, которая выплакала на юрах безысходное горе в бездомное поле.

Протез было мало

Москва, —

— желтизна, оборжавившая за военные годы предметы, —

, — в окне, как в налете; тела, вскрики, ящики; перли; корнет Ездуневич, сщемленный шинелями, перепирал локотню; погон розовый, ражая рожа, наверное, правора, дергала: в пёры и в дёры.

— Гого!

— На побывку!

Худой офицер с синевой под глазами — высматривал.

— Штабс-капитан Сослепецкий?

— Так точно!

— Из Ставки?

— Так точно!

— Позвольте представиться: я — капитан Пшевжепанский.

И он подал руку.

— Вас ждет генерал-лейтенант Булдуков.

Пшевжепанский, блестя эксельбантом и цокая шпорой, вприпрыжку бежал кенгуровой походкою; красненький, с присморком, носик, и ротик, готовый всегда смехотнуть.

Сослепецкий за ним:

— Как с поездкой Друа-Домардэна на фронт?

— До известий от Фоша задерживается.

И ротик, готовый всегда смехотнуть, но и скорбно зажаться, — зажался.

Друа-Домардэн, публицист из Парижа, секретно поехал через Хапаранду — Москву в Могилев, но телефонограммой из Ставки поставились цели: под формой свидания с деятелями Земгора продлить пребыванье в Москве Домардэна.

Не знали, какая тут партия, сам Манасевич-Мануйлов иль сам Милюков.

Вышли.

Площадь — песоха; над ней — навевная, набежная пыль; выше — тучищ растреп в дико каменном небе.

Среди солдатни, отдававшей карболкою и формалином, которым воняли вокзалы московские, — штык: лесомыка какая-то драная чмыхала носом при нем; этим самым добром расползалась Россия во всех направленьях: не менее, чем миллионов семнадцать, такой приштыковины, съеденной вошью, полезло на все, — от Москвы до… не знаю чего.

Положение фронта менялось: попёром назад.

И отряды особые, поотловив дезертиров, тащили плошалый, козявочныи род; новодранцы седявые, злые, едва пузыри животов колтыхали на фронт, с сипотой козлоглася — про грыжи, трахомы, волчанки и черные тряпочки легкого.

Прокостыляла обрублина.

Еще протез было мало; шинельный рукав вырывался, на плечи зашлепанный, а вместо глаз — стекла черные: кашлем оплевывали; видно, — прямо из газовых волн; глаз — с подъедою.

Противогазовой маской наделась болезнь.

Но предатель в Москве

Сели в автомобиль.

Капитан Пшевжепанский давал объяснения:

— Невероятный скандал: «Пети Журналь», напечатавший «Ну сомм кокю»[26] Домардэна…

— Я знаю, — его перебил Сослепецкий, — ответ на «Гефангенер»[27] в «Франкфуртэр Цайтунг»…

— Не знаете: «Популо», после уже, фельетонами брякнуло «Дело Мандро», так что случай с профессором, исчезновенье Мандро и Цецерки-Пукиерки — кухня того же предателя: так-то!

— Предатель в Париже?

— Предатель в Москве.

— Как?

— Так.

— Две информации?

— Ваша?

— От доктора Нордена: из Хапаранды.

— Моя же, — «Пермйт-Оффис»[28]: Лондон.

Коляска: неслася испуганно — немощным, мнимоумершим, пергаментно-желтым лицом старикашки; то — миродержавные мощи сановника; и — унеслась в мнимый мир, где в паническом беге неслись пешеходы и где мимоезды пролеток метались в расставленных улицах.

— Дальше?

— Заметки в «Бэ-Цет», где указано: американский шпион Дюпердри продал краденое: в Вашингтон…

— И?

— Молчание прессы, по знаку руки, — недель пять.

— ?

— Вдруг — арест Дюпердри.

— Дуэль гадостей!

Палочка городового взвилась: —

— авто, фыркнув, застопорило —

грузно митрополичья карета проехала; высунулся на мгновенье белый клобук с бородою, седейшею, преосвященного: —

— света невзвидя, матерый, испуганный лапотник, шапки не сняв на распутинца, с матерней руганью —

— бросился прочь!

Палка городового упала: авто, фыркнув, ринулось:

— Дальше?

— Допрос Дюпердри, в результате которого — вслед за Друа-Домардэном, — секретнейшее: Домардэна в Москве задержать.