Оторвановские новости - Владимир Павлович Чекменев
— Ой-ё-ёй! Себя в таком виде… Не к добру.
— Ты чего бормочешь? — спросила его Анисья.
Моторин приложил ладонь ко лбу, болезненно поморщился.
— Небось забормочешь. Сны переживательные мучают. И в таком виде я в этих снах… Ой-ё-ёй! К беде, наверно.
— Расскажи хоть один, я в момент разгадаю, что к чему.
Никита помолчал, сравнивая какой сон приличнее, чтобы можно было рассказать жене. Выбрал и начал:
— Будто приехал я в город. Подхожу к высоченному кирпичному зданию, народу там — тьма. И все на меня глядят, хохочут. окинул себя взглядом — да так и присел. В де-еда ма-ать! Телешом я, без всего. Надо же!.. Ой ты, господи! — схватился Моторин за лоб. — Того и гляди черепок развалится. Да, вскочил я и ходу, — продолжил он после короткого молчания. — Забегаю в комнату, ищу чего бы на себя надеть, а кругом голые стены!! Вдруг вижу: брат мой Семен с какой-то мамзелей танцует. Одетые. А музыка нежная-нежная. Брат толкает свою танцорку и говорит ей: «Полюбуйся этим модником». Она ухмыльнулась и громко произнесла; «Влепи ему пару горячих, чтобы знал, в каком костюме где появляться…» Мне бы юркнуть куда-нибудь, а я не могу с места сдвинуться, стою пихтель-пихтелем, как примороженный. Взял Семен резиновый шланг да как пришпандорит мне им по телешине! Подпрыгнул я и галопом по коридору. Взобрался на ледяную гору, сижу на ней, как на кукане, ни взад ни вперед. Склизко, боюсь сорваться… — Моторин замолчал.
— Все? — спросила Анисья.
— Не помню, что было дальше.
— Тогда еще один сон расскажи.
— Нельзя. Этот самый культурный. Остальные про женщин… Неудобно.
— Царица небесная! — всплеснула руками жена, — Это не охальник ли? Во сне и то вон чего вытворяет!..
Никита мысленно ругнул себя, что проболтался о «некультурных» снах, и постарался оправдаться:
— Я тут ни при чем. Приснилось, и все. Запретишь, что ли?
— Зря не приснится. Знаю я тебя…
— Вот и расскажи ей, — недовольно буркнул Моторин и отвернулся к стене. — Отгадывальщица нашлась, К беде все это, а ты срамишь меня.
Желая навсегда отбить у мужа охоту к выпивкам, Анисья решила истолковать его сны по-другому.
— Конешно, — заговорила она. — Телешом себя видеть и все такое… ужасное дело. К смерти такие видения. Сколько ни пить, когда-нибудь конец придет. Помнится, рассказывала мне подружка о своем первом муже. Тот, покойник, тоже любил вермут трескать, как и ты. Ну и дотрескался. Что ни ночь, то ему сон: или без всего бегает, или шашни совершает. С недельку так побегал, поозоровал н приказал долго жить. Доведут и тебя пьянки. Загнёсси.
Моторин тихонько застонал, а жена продолжала проработку:
— Эта проклятая зараза не одну душу сгубила. Не такие тузы ноги с нее протягивали, Допьёсси…
Никита пошевелился, поднял голову.
— Ты чего взялась? Чего про смерть долдонишь? Башка раскалывается, а ты заладила. Не умеешь отгадывать, не лезь. Помолчи лучше, мне тишина нужна.
— Ишь, чего ему захотелось. — Анисья подошла к окну и, глядя на мужа, сказала: — Тишина в доме бывает, когда все трезвенники. А там, где живет выпивоха и плясун, всегда колготно. Сергей в рот не берет спиртное, а ты вермут и самогонку жрешь, как Свистунов мынцыклет горючее. Только и наливаешь в свою утробу, только и наливаешь!
Никита привстал.
— Ты почему на огород не идешь? Картошку кто полоть будет?
— Ты прополешь.
Моторин свесил ноги с кровати.
— Дашь или нет похворать спокойно? Или до вечера зудеть собираешься?
— Сколько надо, столько и буду зудеть. Не нравится ему. Мне тоже кое-что не нравится. Назюзюкался вчера…
Никита встал, подошел к Анисье.
— Не сочиняй, я почти трезвый был.
— Почти, а глаза, как у судака.
— Так это я всплакнул, вот они и припухли.
— Интересно, из-за чего же ты всплакнул? — насмешливо спросила жена.
— Какое тебе дело, из за чего? Взгрустнулось, и все. Поплакать нельзя? Лезешь везде. И зачем я только на тебе женился? — вздохнул Моторин, схватил рубаху и хлопнул дверью.
В сенцах он отыскал штаны, оделся. В чулане вытащил из-под ящика пиджак и пошел в сбруйную. Как ни странно, но после перебранки с Анисьей головная боль у Никиты утихла. В сбруйной беспорядочно валялись хомуты, седелки, вожжи, шлеи… Как бросали вчера вечером без него все подряд, так и оставили, Моторин разобрал сбрую. Вожжи повесил на стену. Хомуты положил в одну сторону, седелки в другую, Стали подходить люди. Раздав им сбрую, Никита сел на чурбак.
Опять заболела голова. Он закрыл дверь на крючок, лег на старый брезент, под голову положил пиджак и фуражку. Задремал быстро. Виделся ему Харитонов колодец. Холодно, скользко было в том колодце, a брат Семен толкал Никиту туда. Никита упирался ногами в сруб, цеплялся за трещины, но пальцы срывались, ломались ногти. Он схватился за веревку — и вал закрутился, загремел со скрипом. Никита вместе с веревкой ухнул в холодную воду и проснулся.
В дверь сбруйной кто-то сильно стучал. Моторин встал, глянул в щелку, но никого не увидел. Опять забарабанили. Пришлось открыть. Каково же было удивление Никиты, когда перед ним появилась Анисья… Первое, что пришло ему в голову, это захлопнуть дверь и опять закрыться на крючок. Но было уже поздно. Жена стояла в проеме и придерживала ногой дверь, потом она оттолкнула плечом Никиту, прошла в сбруйную, взгляд ее остановился на старом брезенте, где лежал свернутый пиджак.
— Дрыхнешь? В рабочее время?..
Она взяла пиджак мужа, тряхнула его — в кармане зазвенела мелочь. Анисья выгребла ее вместе с табачными крошками, глянула на Никиту.
— Не зря вчера в прятки играл. — Пересчитала мелочь и сунула ее в карман фартука. — Ишь, притырил, куркуль чертов! Возьмусь я за тебя! Быстро раскулачу!..
Моторин посматривал на свой пиджак в руках Анисьи, опасаясь как бы она не добралась до потайного карманчика в правом рукаве, в котором лежала трешница. Мелочь он никогда не прятал, оставлял ее в боковых карманах для отвода глаз. Если что… выгребет Анисья мелочь и успокоится, не будет больше продолжать поиски. Так всегда и получалось. Но сегодня жена не спешила заканчивать обыск. Она мяла в руках пиджак Никиты, просматривала каждую складочку.
Чтобы помешать Анисье, Моторин пошел в наступление:
— Ты чего хозяйничаешь? Вломилась в рабочий кабинет и погром устраиваешь! Дома надо обыскивать, а тут нечего! Всю одежду распотрошила… Дай-ка сюда! — Он вырвал у жены пиджак, быстро надел его. — Исчезни, пока я по-настоящему не разозлился. Не мешай работать!
— Хорош работяга! За километр от сбруйной слышно, как храпишь. Скажу Подшивалову, он
