М Загоскин - Искуситель (часть 1)

- Вы, кажется, с трудом идете? - сказал я, подойдя к этому господину.

- Да, батюшка! - отвечал он, приподнимая вежливо свою шляпу. - Вот четверть часа назад я шел почти так же бодро, как вы. - Что ж с вами случилось?

- Сам виноват: хотел перепрыгнуть через канаву, оступился и теперь вовсе не могу стать на правую ногу. - Вы, может быть, ее вывихнули? - Авось нет, батюшка, а кажется, жилу потянул. - Как же вы дойдете до дому?

- Дотащусь как-нибудь. Я живу близехонько отсюда, в Рогожской, против самого Андроньевского монастыря. - Да не угодно ли, я вас подвезу.

- Сделайте милость, батюшка! Уж в самом деле, не повредил ли я ноги: что-то больно расходилась! При помощи Егора и моей старик сел в повозку, я поместился подле него.

- Дай бог вам здоровья! - сказал он. - Вот теперь мне как будто бы полегче, а если бы пришлось тащиться до дому пешком, так я очень бы натрудил больную ногу, и как мне пришло в голову, что я могу еще прыгать? Пора бы, кажется, перестать резвиться: седьмой десяток доживаю.

- Неужели? - сказал я с удивлением. - Да вам на лицо и шестидесяти нет.

- Да, да, сударь! Без году семьдесят, - продолжал старик. - Я в прусскую войну служил уже офицером и находился при взятии Мемеля, а это давно, батюшка, больно давно!

- Без году семьдесят! - повторил я, смотря с удивлением на моложавое лицо незнакомца. В первый раз еще в моей жизни я видел, да и после никогда не встречал семидесятилетнего старика с такой миловидной наружностью, ну, право, можно было влюбиться в его белые, как снег, волнистые волосы, его кроткая простодушная улыбка была так очаровательна, голубые глаза, исполненные ума и добросердечия, выражали такое душевное, неподдельное спокойствие, даже тихие звуки его голоса имели в себе что-то неизъяснимо приятное.

- Издалека ли вы изволите ехать? - спросил он меня в то время, как повозка остановилась у заставы и Егор пошел прописать подорожную. Я назвал ему наш губернский город.

- Да, это неблизко, - продолжал старик, - с лишком семьсот верст! Что, батюшка, вы к нам на житье в Москву или только проездом? - Нет, я приехал сюда для того, чтоб служить.

- Доброе дело! Такому молодцу, как вы, служить надобно, и, верно, вы остановитесь где-нибудь у знакомого или родственника? - У меня есть письмо к господину Днепровскому. - Алексею Семеновичу? - Точно так! Вы его знаете?

- И очень давно. Он живет на Арбате, верст пять отсюда, а, кажется, лошади-то у вас вовсе смучились, вряд ли дотащут... Да постойте?.. Ведь Алексея Семеновича нет в городе: он уже около месяца живет в своей подмосковной и, если не ошибаюсь, на этих днях отправится прямо из деревни за границу, кажется в Германию к минеральным водам. - - А разве он болен? - - Не он, а жена его.

- Какая досада! Ну, делать нечего, я остановлюсь в трактире. - Да нет ли у вас кого-нибудь еще знакомых?

- Со мною есть рекомендательные письма, но я не знаю, могу ли?

- Так наймите лучше квартиру: в этих трактирах можно подчас сделать весьма дурное знакомство... Извините! Вы еще так молоды, так неопытны. Право, батюшка, послушайтесь меня, не живите долго в трактире, и если вам нельзя будет пристать к кому-нибудь из знакомых вашего батюшки... - У меня нет ни отца, ни матери, - сказал я.

- Ни отца, ни матери! - повторил старик. - А сколько вам лет? - Восемнадцать.

- Бедняжка! - прошептал он, поглядев на меня с со страданием.

- Пошел! - закричал караульный унтер-офицер. Часовой поотпустил цепь тяжелого шлагбаума, и мы въехали в Москву.

VI

МОСКВА

- Куда прикажете ехать? - спросил ямщик, когда колеса моей повозки застучали по мостовой. "Куда?" - вопрос был затруднительный.

- Ступай, - сказал я, - в трактир, где останавливаются приезжающие.

- Да в какой, сударь? Ведь этих постоялых дворов здесь много, вот, пожалуй, на Тверской Царьградский трактир знатный!.. И в Зарядье много всяких подворьев - куда хотите. - Ступай куда-нибудь, мне все равно. Мы поехали. Не доезжая шагов пятидесяти до Андроньевского монастыря, лошади стали и, несмотря на крик и удары ямщика, решительно не хотели двинуться с места.

- Эх, друг любезный! - сказал старик. - Господь бог велел и скотов миловать! Ну, что ты лошадей-то понапрасну тиранишь! Видишь, они, сердечные, вовсе из сил выбились. Да подно, брат! Что толку-то? Ведь на одном кнуте не уедешь!

- И впрямь делать-то нечего! - проговорил ямщик, слезая с козел. - Уж так и быть, сударь, повремените, я сбегаю на ямской двор и приведу других лошадок, это близехонько, разом вернусь.

- А я уж как-нибудь добреду до дому, - сказал старик, вылезая из кибитки. - Вот моя квартира, недалеко. Да чем вам на улице дожидаться, - продолжал он, обращаясь ко мне, милости прошу, зайдите хоть на минуту в мои домишко. Я принял охотно его предложение и, оставив при повозке Егора, пошел с ним по левой стороне улицы. Старик все еще прихрамывал, однако ж шел несравненно бодрее прежнего. - Мне кажется, - сказал он, - я только что зашиб ногу и, может быть, завтра совсем буду здоров. Дай-то господи! Мы подошли к деревянному домику с зелеными ставнями, старик постучал в ворота, человек пожилых лет, в поношенном сюртуке, отпер нам калитку, и мы вошли на чистый дворик, в глубине которого посажено было с полдюжины яблонь, несколько лип и два или три куста сирени. Прямо из сеней мы вошли в комнату, убранную вовсе не роскошно, но светлую и весьма опрятную, все ее стены были в полках, уставленных книгами. Не трудно было по величине и переплету отгадать, что большая часть этой библио теки состояла из книг духовных, в одном углу помещался отличной работы токарный станок, в другом кивот из дубового дерева, с иконами, перед которыми теплилась лампада, а в простенке, между двух окон, висел портрет русского генерала в голубой ленте, налево, в растворенные двери видна была угольная комната. В ней не было ничего, кроме деревянной скамьи с кожаною подушкою и налоя, который стоял перед большим распятием.

- Как много у вас книг! - сказал я, когда мы сели с хозяином на канапе, обитое простым затрапезом.

- Я собираю их тридцать лет, - отвечал старик, - так мало-помалу и накопилось книг до тысячи. - Приятно иметь такую большую библиотеку.

- Да! Если она составлена из книг полезных и служит не для одного украшения и хвастовства. Есть люди, которые называют библиотеку мертвым капиталом. Они ошибаются: этот капитал может давать большие проценты. И деньги становятся мертвым капиталом, когда их зарывают в землю... Вы любите чтение? - До безумия! Старик улыбнулся.

- До безумия! - повторил он. - Я думаю, что мы не должны ничего любить до безумия, а всего менее книги. Конечно, они самые лучшие друзья, но зато подчас и самые злейшие враги наши, а сверх того, такие хитрые, что иногда не только без ума, да и с умом не вдруг разберешь, на кого напал, на друга или на своего злодея. - Позвольте спросить, - сказал я, - чей это портрет?

- Это портрет моего бывшего начальника и благодетеля, фельдмаршала Румянцева. - Великий человек!

- Да, батюшка, точно, великий! Он умел с горстью войска разбить стотысячные армии, одним взглядом, одним словом воспламенял душу каждого солдата, и без всякой строгости, шутя, превращать какого-нибудь шалуна в хорошего и полезного офицера. Чтоб доказать истину моих слов, я расскажу вам, как он исправил одного молодого человека, который имел некогда счастье служить под его начальством. Это было в 1760 году. Русские и союзные войска занимали тогда большую часть северной Пруссии, наша дивизия, под командою графа Румянцева, расположена была близ города Кросена на Одере. Война кипела в Померании и Польше, но около нас все было так тихо и спокойно, как будто мы стояли на контонирквартирах; однако ж, несмотря на это, отданы были приказания, чтоб в лагере наблюдался самый строгий порядок, и войска были во всякое время готовы к бою. Граф Румянцев постигал вполне необыкновенный гений великого Фридриха, который почти всегда являлся там, где его никак не ожидали, и часто, быстрым движением войск и внезапным натиском всех сил своих, совершенно уничтожал предположение самых опытных генералов. Из отдаваемых ежедневно приказов по дивизии более всех не понравился многим офицерам приказ не отлучаться без позволения из лагеря и наблюдать строго военно-походную форму. Молодой человек, о котором теперь идет речь, был также из числа недовольных. Надобно вам сказать, что этот офицер имел некоторые похвальные качества, но один недостаток или, лучше сказать, перок губил в нем все хорошее, переданное ему от добрых и благочестивых родителей. Он был лихой малый, славный товарищ, как говорили его приятели, то есть в нем вовсе не было этой постоянной твердости характера, без которой и доброе qepdve ни к чему не служит. Беспрерывно увлекаясь примером других, он никогда не имел собственной своей воли: с добрыми был добр, с повесами повеса, а что всего хуже - старался всегда в дурном перещеголять своих товарищей. Несмотря на природное отвращение от пьянства, он готов был для компании выпить один за другим дюжину стаканов пунша, ненавидел карты - и понтировал как сумасшедший, для того, чтоб не отставать от других, имея довольно кроткий и тихий нрав, всегда первый вызывался на какую-нибудь шалость, и, чтоб потешить приятелей и похвастаться своим удальством, смело пускался на самый дерзкий поступок, а особливо когда дело шло за спором и у него была в голове лишняя рюмка вина. Вот однажды поутру собралось у него в палатке человек пять или шесть молодых офицеров, отъявленных повес и шалунов, начали завтракать, разумеется, стали пить, подгуляли и принялись, по обыкновению, осуждать распоряжения своих начальников. Один сердился, что его, за ошибку во фронте, нарядили без очереди в караул, другой гневался на своего полковника за то, что он не позволил ему отлучиться в город, третий доказывал, что его ротный начальник не умеет обходиться с офицерами, четвертый называл своего батальонного командира педантом потому, что он требовал во всем точного исполнения службы, и все эти различные жалобы слились наконец в одну общую - на последний приказ, которым предписывалось офицерам не отступать ни в каком случае от походной формы.