Сексуальная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

тоже частенько туда захаживал – официально в качестве «трубочиста», врача, который еженедельно осматривал «пансионерок» на предмет венерических заболеваний. Эту часть истории Ада знала. Вернувшись из Швейцарии, дядя Тан, хоть и был акушером, а не гинекологом или венерологом, сам вызвался исполнять эту работу после смены в больнице. И несмотря на то, что считал подобные учреждения совершенно бесполезными для общественного здравоохранения, о чём не раз публично заявлял, ежедневно, не дожидаясь четверга, осматривал от двадцати до сорока несчастных, которых называл исключительно «рабынями» и «узницами», чтобы справиться с прибывшей от очередного клиента заразой до того, как та успеет распространиться по цепочке от одной «синьорины» к другой. Он решил стать «трубочистом» не ради того, чтобы защищать здоровье клиентов (никто из которых и не думал проверяться ни до, ни после посещения борделя), а чтобы предложить этим женщинам толику человеческого тепла и оказать им практическую помощь. Все в семье об этом знали, поскольку дядя частенько разражался гневными монологами, поддерживая, насколько это было возможно, кампанию сенатора Мерлин, хотя зятья не упускали возможности поиздеваться над его «смехотворным призванием», намекая, что причина кроется совсем в другом. Теперь же, в обвинительном заключении, они вспомнили про это стародавнее «призвание», чтобы заявить, что доктор Танкреди Бертран познакомился с юным студентом-медиком Оттавио Креспи в одном из публичных домов Северной Италии и, тронутый его несбыточной любовью, диагностировал работавшей там под вымышленным именем пансионерке Клементине болезнь, которой на самом деле не было. Дядя Тан отвёз её в больницу, где делал вид, что проводит терапию. Потом следы девушки затерялись, но через несколько месяцев Клементина возникла снова, уже совсем в другом месте, с помощью небольшого приданого превратившись в девушку из хорошей семьи, и родители Креспи приняли невестку без тени подозрения. Вскоре юная пара перебралась в Донору, под защиту своего покровителя, где невесту с меньшей вероятностью мог узнать кто-нибудь из её былых клиентов.

– Как у них только фантазии хватило выдумать такую историю! Хоть сейчас в бульварный роман, – воскликнула возмущённая и поражённая до глубины души (впрочем, будучи искушённым читателем литературной критики, отчасти и позабавленная) Ада. – Это было бы смешно, если бы не было так серьёзно. Дядя Тан в роли графа Монте-Кристо! Или, скорее, маркиза Родольфа из «Парижских тайн»! И потом, как это связано с наследством? Даже если бы это было правдой... уж простите, доктор Креспи, я сейчас ерунду говорю... так вот, даже если бы это было правдой, то ведь это у дяди появилась бы возможность Вас шантажировать, а не наоборот!

– Ты совершенно права, он мог бы заставить меня делать все, что захочет, в обмен на моё молчание. Но твоим родственникам не интересны логические цепочки – они бьют вслепую, понимая, что непросто выбраться из грязи, если стоишь в ней по уши.

– А синьора Клементина знает? Что она говорит?

– Что тебе сказать, Ада? Моя жена рыдает уже третий день.

2

Рыдала синьора Креспи, рыдала Лауретта, рыдала Армеллина. Ада же, напротив, при виде этой позорной и совершенно абсурдной лавины обвинений вдруг почувствовала столь желанное спокойствие. В кромешном мраке их положения утешало только одно: Грация с детьми, в отличие от всех остальных, отказались подписывать исковое заявление. Единственное, что теперь беспокоило Аду, – обстоятельства её собственного рождения: она не сомневалась, что во всём остальном тётки и кузены солгали, и это было легко доказать.

Пока Джакомо Досси и доктор Креспи перерывали дом и амбулаторию в поисках старых завещаний, она отправилась в редакцию «L'Indipendente» и попросила разрешения свериться с архивом. Процедура доступа к нему оказалась довольно длинной, потому что сперва пришлось обращаться в городской архив, где хранились и подшивки всех прочих газет региона. Конечно, всё можно было бы ускорить, но к Лео Ада пока предпочла не обращаться. Оставшись одна в крохотной пыльной комнатушке, она взяла с полки том, в котором содержались номера газеты за первый квартал 1942 года, отыскала даты, следующие за днём её рождения, и принялась терпеливо, несмотря на волнение, просматривать все рубрики подряд, не ограничиваясь новостями и криминальной хроникой: объявление могло попасться где угодно, а пропустить его не хотелось. Если Ада не сможет его найти, значит тётки солгали, придумали историю на пустом месте. А может, фашистская цензура просто запрещала публиковать сообщения, противоречащие напыщенной риторике о радостях родительства и материнской любви? Нельзя позволить порченым матерям-невротичкам занимать место плодовитых и довольных жизнью городских и деревенских домохозяек!

Наконец она обнаружила то, что искала, в гуще заметок и объявлений под рубрикой «Кто-то теряет, а кто-то находит», среди связок ключей, оброненных кошельков, убежавших собак и вырвавшихся из клетки, попугаев.

«"Мамочка, где ты?" – спрашивает маленькая Лучана, всего двух дней от роду», – гласила подпись под фотографией младенческого личика с размытыми чертами. Далее следовал текст:

Драматическое событие произошло в прошлый понедельник в гостиничном номере города, который власти просят нас не называть. Женщина благородного происхождения, имени которой мы не знаем, потеряв рассудок и память после исключительно тяжёлых родов, заставших её врасплох, когда она в полном одиночестве остановилась в нашем городе, бесследно исчезла. Ребёнок, очаровательная девочка, которую вы видите на приведённой выше фотографии, осталась в абсолютной безопасности в гостинице, окружённая любовью и заботой персонала, а затем была передана в дом ребёнка. Она находится в добром здравии и ищет возможности снова оказаться в объятиях матери. Девочку окрестили именем Лучана, в честь горничной, которая её обнаружила и о ней позаботилась. Любому, кто по этому сообщению сможет опознать несчастную мать или