Сексуальная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

курсом, задавали умные вопросы. Тема метаморфоз была для них созвучна не только реальной жизни и политическим изменениям, но и тому, что каждый из них ощущал внутри себя. Это были первокурсники, многие из которых впервые очутились вдали от семьи и столкнулись с самостоятельной жизнью. Наиболее прозорливые уже сейчас разрывались между радостным чувством внутреннего роста, завоёванной собственным трудом духовной и материальной свободы – и страхом, даже смятением от ненужности былых успехов, от исчезновения детской уверенности.

«Как же они, с этими своими колебаниями между ценностями прошлого и привлекательностью будущего, отличаются от нашего поколения, – думала Ада. – Мы-то хотели начисто забыть прошлое, отменить его, стереть с лица земли. Мы презирали безопасность, нас привлекал риск, нас тянуло к новым грандиозным приключениям. И кто бы тогда мог подумать, что мы закончим вот так? Что меня, надменную Лизетту, смогут сломить тоска и одиночество?»

А ведь это, в конце концов, тоже метаморфоза. И чтобы это понять, не нужно возвращаться на пятнадцать лет назад: достаточно сравнить уверенную (и даже слегка самоуверенную) Аду, прилетевшую в июне в Кембридж ради минуты славы, с задумчивой, вечно сомневающейся женщиной, которая каждое ноябрьское утро мучительно заставляла себя покинуть убежище, где ждал покой и сон, и решиться на робкий шаг в новый день.

Ей периодически названивала Джиневра. Она тоже казалась преображённой (похоже, это становилось Адиной навязчивой идеей): чересчур довольной, чересчур радующейся той свободе, которую давали ей деньги дяди Тана. Печаль, вызванная его уходом, более не омрачала её существование. Ещё только поступив в лицей, Джиневра надеялась, что дядя поможет ей с университетом, хотя думала скорее о небольшом пособии, чтобы только уехать из дома в какой-нибудь итальянский городок, поскольку видела, что родители не смогут платить за учёбу и одновременно снимать квартиру или комнату в пансионе. То немногое, что она получала, приходилось выбивать по капле, да и то с угрозой в любой момент вообще перекрыть кран, если Джиневра перестанет соответствовать ожиданиям семьи.

Но унаследованные миллионы позволяли ей в мгновение ока воплотить мечту, о которой она раньше и думать не смела: изучать свою любимую антропологию, не беспокоясь о том, будет ли у неё работа и стабильный источник дохода. При этом учиться она могла там, где советовали болонские друзья: в лучшем в этом плане университете, пусть даже и самом дорогом, – Королевском колледже в Лондоне.

Бабушка Санча всеми силами противилась этому решению: английская столица ещё со времён Мэри Квант[81] и «Битлз» представлялась ей логовом разврата, и она никак не могла понять, как её мать, донна Ада, могла отпустить туда на каникулы Адиту с Лауреттой, тогда подростков (и, в случае с Адой, добиться после этого неплохих результатов в учёбе). А теперь и внучку, в свою очередь, увлекло пение сирен – а всё из-за Танкреди! Лучше бы оставил деньги Романо и Витторио – те всегда найдут, как заработать! Она набросилась на Грацию и зятя с упрёками, напугав и отчасти убедив их. Но времена, когда донна Ада вела успешные боевые действия против желания Адиты поступить в университет, давно прошли. В 1975 году законы поменялись: теперь совершеннолетие наступало в восемнадцать, а Джиневре уже исполнилось девятнадцать, и она могла делать все, что хотела, и доктор Креспи как душеприказчик обязан был выдать ей деньги по первому требованию. Авантюрный дух девушки, во время недавнего пребывания в Болонье, казалось, никак себя не проявлявший, теперь вырвался на свободу, и Джиневра, собрав всю информацию, сдав предварительные экзамены и став, наконец, студенткой, уже паковала чемоданы.

– Только я ещё не купила билеты, тётечка. А поскольку прямых рейсов нет, придётся где-то сделать пересадку. Что скажешь, если я полечу через Болонью и переночую у тебя?

– Буду только рада. Обещаю, на этот раз я не забуду про будильник и встречу тебя в аэропорту вовремя.

Ада действительно обрадовалась, что Джиневра будет учиться в Лондоне, и не просто в Лондоне, а именно в Королевском колледже, который закончили Китс, Вирджиния Вульф, Рёскин и другие интеллектуалы из её личного пантеона, причём на том же факультете, где писала диплом Эстелла. Она посоветовала племяннице отыскать девушку, если на первых порах понадобится помощь: независимо от масштабов университета, выпускников всегда легко отследить через секретариат. А в самом худшем случае Джиневра могла бы справиться о ней у профессора Палевского.

За всё это время Аде так и не удалось узнать адрес Йодиче в Манчестере. Она звонила днём и ночью, уже не боясь никого побеспокоить, но телефон не отвечал, и в конце концов Ада пришла к выводу, что Эстелла неправильно записала номер.

Хотя нет, номер-то существовал, но трубку так ни разу не сняли. Возможно ли, чтобы на том конце никогда не было ни единой живой души? Уж кто-нибудь, пусть даже не из членов семейства Йодиче, мог бы подойти – Ада бы тогда извинилась и вежливо попросила свериться с телефонной книгой. Как-то она попыталась заменить 3 на 8 (предположив, что Эстелла попросту не справилась с перьевой ручкой), но механический голос сообщил ей по-английски, что такого номера не существует. В общем, колечко так и лежало у неё в тумбочке, надёжно привязанное к подаренному Мириам колье.

Сперва она подумывала опять доверить его Джиневре, дав ей, таким образом, веский повод встретиться со старшекурсницей, но потом, вспомнив, что племянница учудила в бельевой на «Вилле Гранде», отказалась от этой идеи: «Кончится тем, что она снова его потеряет, на сей раз окончательно».

Лучше свести их с Эстеллой, а потом найти более безопасный способ вернуть кольцо. Опять же, это было бы прекрасной возможностью для неё, Ады, на ближайших каникулах под предлогом посещения племянницы съездить в Лондон. В Греции мысль о приезде Эстеллы в Донору пугала Аду, теперь же при воспоминаниях о задумчивом прерафаэлитском лице, чуть хрипловатом голосе и лёгком неаполитанском акценте её вдруг одолела такая томная ностальгия, такое желание снова увидеться с девушкой, что она