Ничего, кроме нас - Дуглас Кеннеди

который сбежал из башни из слоновой кости, от умозрительного благочестия богословского факультета Йеля, и в качестве акта неповиновения связался с группой революционеров, чьи благие идеологические намерения были дискредитированы диктаторскими, в духе Фиделя Кастро, замашками и борьбой за лидерство. Я о многом узнала из книги, в первую очередь о том, что к женщинам — членам группировки — относились как к общей сексуальной собственности, и о том, как двоих мужчин, занимавших в группе невысокое положение, расстреляли за неповиновение, потому что они отказались пытать полицейского, захваченного группой во время набега на банк.

Была там и сцена в самолете, которую обсуждали все. Тем более что Питер не побоялся описать, какой ужас охватил его, когда на его глазах возлюбленную и ее товарищей вышвыривали в воды Тихого океана. «В тот самый момент, когда я думал, что жить мне осталось минуту или две, что вот-вот придет и моя очередь лететь десять тысяч футов, а потом я ухну в воду и буду навечно погребен в бескрайних бурлящих, равнодушных водах Тихого океана, отец проявил чудеса ловкости и убедил этих головорезов, убивавших смеясь и не имеющих представления о морали, пощадить ничтожного американца, эту жалкую политическую пустышку», — писал Питер.

Вечеринка в честь выхода книги, безусловно, доказала, что все в Нью-Йорке, кто имеет отношение к литературе и СМИ, проявили к Питеру Бернсу серьезный интерес. Присутствовали известные писатели и журналисты: Джимми Бреслин, Пит Хэмилл, Клей Фелкер, редактор нью-йоркского журнала Гэй Тализ и… боже, кто это сейчас вошел, неужели сам Курт Воннегут? Забежал на полчаса Дик Каветт, ведущий интеллектуального ток-шоу. Заглянула ненадолго Глория Стайнем[111]. Моя мать, видя, что сливки общества собрались, чтобы отдать дань уважения ее мальчику, была на седьмом небе от радости. Особенно когда ей посчастливилось перекинуться словцом с Дэвидом Рубеном, который спустя семь лет после публикации его книги «Все, что вы всегда хотели знать о сексе, но боялись спросить» все еще был на гребне славы. Мамин бойфренд, Трентон Кармайкл, большую часть вечера держался рядом с ней. В синем блейзере с латунными пуговицами, двухцветной рубашке, темно-синей с белыми манжетами и воротничком, галстуком в огурцы, серых фланелевых брюках и дорогих испанских туфлях, он на первый взгляд показался мне более худым, более пожилым и элегантным двойником моего папы. Трентон не выпускал из рук стакан с виски с содовой и был очень обходителен («Привет, знаменитая Элис Бернс — самая любимая учительница Вермонта!»). Он включил обаяние даже тогда, когда их знакомили с моим отцом («Вы можете гордиться таким сыном»). Папа явно не был так уж рад знакомству со своим преемником. Интересно, увидел ли он иронию судьбы в том, что тоже был одет в синий блейзер, серые брюки и так далее? Но надо отдать ему должное, он поцеловал маму в щеку и крепко, по-мужски пожал руку Трентону. В этот момент подошел Питер и утащил отца, чтобы познакомить его с Гэем Тализом. Папа наслаждался всеобщим вниманием, ведь он, как ни крути, был одним из центральных персонажей книги, к тому же очень ярким и запоминающимся. Это были его пятнадцать минут славы, и все благодаря сыну, с которым у него были, мягко говоря, напряженные отношения. Папа просто упивался моментом. Я услышала краем уха, как он говорил кому-то: «Надеюсь, в экранизации меня сыграет Джордж Кеннеди».

А Адам — тоже в синем пиджаке и серых брюках — настоял на том, чтобы мы собрались вместе, мама с папой, Питер и я, всунул в руки своей новой подружке «Кодак Инстаматик» с новомодной вспышкой «фотокубик»[112], и та сфотографировала нас пятерых вместе. На Питере был очень недурной черный костюм с широкими лацканами, писк моды в том году, такой же черный жилет и темно-красная рубашка с расстегнутым воротничком. Я была одета, как будто только что приехала с фолк-рок-фестиваля: длинная цветастая юбка, полупрозрачная черная блузка, сквозь которую просвечивал черный лифчик, кожаные сандалии на босу ногу и серебряные серьги в форме полумесяцев — подарок от Рэйчел на день рождения. Среди всего этого нью-йоркского гламура Адам не слишком уютно чувствовал себя. Их отношения с Дженет — так звали его девушку — длились полгода, они оказались соседями по дому в Уайт-Плейнс, где и познакомились. Дженет — симпатичная, тихая, лет двадцати пяти — работала медсестрой в доме престарелых неподалеку от Нью-Рошелла. Во время наших редких телефонных разговоров Адам раз-другой упоминал о ней. Сегодня, в светло-бежевом брючном костюме, накрашенная чуть больше, чем нужно, она явно чувствовала себя неуютно, как и сам Адам. Мы с Питером наперебой старались показать, как мы ей рады. А вот папа выбор Адама не одобрил и резко отозвался о Дженет, громко прошипев мне: «Черт, что он вообще в ней нашел? У нее же на носу написано: я из захолустья и звезд с неба не хватаю». Они с Адамом все время жались друг к другу, как две застенчивые девочки на выпускном вечере. Но позже, когда потребовалась ее помощь, Дженет с фотоаппаратом в руках не осрамилась. Снимки вышли на славу: мы пятеро, стоя в обнимку, улыбались, изображая счастливую семью. После того как все четыре вспышки фотокубика были израсходованы, мы разошлись по своим разным миркам: Адам с Дженет, мама с Трентоном, папа с какой-то длинноволосой сорокалетней женщиной, не выпускавшей из рук сигарету. Питер, забыв о нас, беседовал с Джимми Бреслином, тогдашним королем журналистов Нью-Йорка. Тот жевал сигару и оживленно жестикулировал, а какая-то красивая молодая женщина внимательно слушала, положив моему брату руку на плечо.

— Это новая пассия твоего брата? — спросил подошедший Тоби, незаметно обняв меня за талию и быстро целуя в макушку.

— Без понятия… но он явно ей нравится.

— Как и она ему. Это Саманта Гудингс, талантливая молодая романистка, одна из самых популярных сейчас. Красотка очень неглупа, доцент Колумбийского университета, а в октябре выходит ее большая книга.

— Ах-ах, мы явно нацелены на карьеру и высокие достижения. Дай угадаю: она окончила Сорбонну на стипендию Фулбрайта, а летом планирует участвовать в Монреальской Олимпиаде в составе женской сборной США по поло.

— Оксфорд, стипендия Кизби, и она подумывала стать профессиональной теннисисткой.

— А ты откуда знаешь? — удивилась я.

— Мир тесен, — уклончиво ответил Тоби. — Но только не ревнуй, пожалуйста.

— Просто когда я слышу о таких звездных особах, чувствую себя жалкой неудачницей.

— Ты тоже вполне могла бы иметь все это.

— Не думаю, что я хочу быть такой, как она. И во всем этом участвовать.

— Что ж, это