Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер
Она помолчала, всхлипнула, схватила руки Марго в свои, попросила:
– Ты уж прости меня, не держи зла.
Марго высвободила руки, сказала:
– У меня очень хорошие приемные родители. Так что вам не за что себя укорять. А что до милиции – вряд ли бы они кого-то нашли, ведь вы им ничего толком не могли сказать.
– Да, мне и Владимир Иваныч так сказал, что рассказывать нечего. Имени нет, фамилии нет, ничего нет, что рассказывать-то, что он плохого человека встретил? Так посмеялись бы надо мной, и все.
Хлопнула входная дверь, Алевтина Андреевна встала, взяла чайник.
– Я пойду, пожалуй, – сказала Марго. – Спасибо, что вы рассказали мне, я вам очень благодарна.
– Да куда ж пойдешь, погоди, поужинай с нами, Ванька не помешает, он тебя и не помнит совсем, малой был. А потом он тебя до автобуса проводит, поздно уже, темно.
– Ничего, не беспокойтесь, я часто хожу по вечерам одна, – сказала Марго, вставая.
– Погоди, погоди, как я найду тебя, если что, если еще чего вспомню. Дай хоть телефон.
– У нас нет телефона.
– Ну хоть адрес дай.
Марго продиктовала адрес и школьный телефон, Волкова записала, посмотрела на Марго со странным беспомощным выражением, совершенно не шедшим ее широкоскулому, грубой лепки лицу. Марго попрощалась и ушла.
Вернувшись домой, она достала из ящика бутылку портвейна, налила целый стакан и опорожнила одним махом. Бесконечный день кончился, и казалось совершенно невозможным, что это был всего один день, что сегодня утром она раздавала сочинения в 10 «Б» и говорила с Приваловой и все это было несколько часов, а не целую жизнь тому назад.
Выпив еще стакан портвейна, она достала зеленую тетрадь, написала: «План», подчеркнула и под ним дописала: «1. Милиция? 2. Суд? 3. Дом малютки? Вещи? 4. ЗАГС, кладбище», захлопнула тетрадь и рухнула на кровать не раздеваясь. Последней ее мыслью было: «Слава богу, будильник заведен».
Проснулась она с тягучей, отупляющей головной болью. Надо было идти на уроки, и Марго подняла себя на ноги, потащилась в душ, долго стояла сначала под холодной, потом под горячей струей. После душа стало немного легче, после двух чашек крепкого чая она смогла одеться и доковылять до школы. Уже на входе в школу она придумала себе спасение, благо десятого сегодня не было, только седьмые. Войдя в класс, она тут же объявила самостоятельную работу на тему «Кто из героев „Молодой гвардии“ мог бы стать моим другом и почему». Учебником пользоваться можно, хрестоматией тоже, болтать и подглядывать нельзя. Класс недовольно загудел, но тетради достал, зашуршал ручками. В наступившей тишине она еще раз перебрала в уме все рассказанное Волковой. Со вчерашнего дня ее не покидало странное ощущение, будто она больше не живет своей обычной, привычной жизнью, а играет на сцене и все, что происходит на сцене, к ней самой, Марго, отношения не имеет, потому что это не жизнь, а пьеса, придуманный сюжет и она не проживает это все, а просто играет, изображает.
Три урока спустя, с тремя пачками тетрадей в сумке она дотащилась до учительской, опустилась тяжело на стул, размышляя, не сходить ли к директрисе. Неизвестность мучила, ребята тоже дергались, но любое лишнее движение могло навредить классу.
Словно отвечая на невысказанную просьбу, директриса заглянула в учительскую, сказала:
– А, Маргарита Алексеевна! Вас-то мне и надо.
Голос ее, раздраженный, недовольный, ничего хорошего не предвещал.
Марго поднялась с трудом, ломило руки, ломило ноги, в голове словно сидел паук, оплетал паутиной, подергивал за ниточки.
– Что это вы бледная какая, уж не болеете ли? – спросила директриса.
Марго кивнула, говорить сил не было.
Директриса посмотрела внимательнее, спросила:
– Как же вы завтра на демонстрацию с учениками пойдете?
Марго откашлялась, выдавила хрипло:
– Не знаю.
– Ну вот что, – решила директриса, – идите домой, я Павла Петровича попрошу, он и за вашими приглядит. Но чтобы после праздников была как огурчик, мне заменять некем. И поговорить нам с вами надо, серьезно поговорить, думаю, вы догадываетесь о чем.
Марго пробормотала «спасибо», посидела еще немного и поплелась домой. Выпив еще пару стаканов чая, на сей раз материнского, с шалфеем и мятой, и съев самое вялое яблоко из трех оставшихся, она наскоро собрала передачу и поехала в больницу, благодаря вселенную за то, что впереди три дня праздника и можно отоспаться и все обдумать.
Мать была бодра и весела, ей поменяли повязку, прооперированный глаз видел хорошо, и она надеялась, что после праздников ее отпустят. Марго заметила, что вряд ли, после катаракты держат десять дней, да и вставать ей еще не разрешили. Мать обиделась:
– Я думала, ты обрадуешься, а ты вроде и не хочешь, чтобы отпустили.
– Я хочу, мама, конечно, хочу и рада. Просто я очень устала.
– Так я ж тебе говорю, не ездий ко мне каждый день, – быстро сказала мать. – Что я за барыня такая, чтобы каждый день свежее есть, больничного поем, небось не отравят.
– Завтра не пустят, праздник, – вспомнила Марго. – Только передачи принимают.
– Ну вот и не приезжай, обойдусь я без передачи.
– Мам, – спросила Марго, – а Андрюшку ты у этих, у Рихтеров, взяла?
– Куклу твою? У них. И одежку всю забрала, и игрушки, с Лешей вместе мы пошли, нам в милиции справку дали, мол, разрешается забрать детские вещи. Нам вахтерка открыла, у ней от всех комнат ключи. Открыла и стоит, смотрит. Леша ей говорит: да вы не стойте, идите, мы сами управимся, а она говорит: кто вас знает, в бумажке сказано детские вещи, вот детские и берите. А я послежу. Потом, небось, сама поживилась, не постыдилась, это уж ясное дело.
– Почему ты так думаешь?
– Вид у нее был такой, шустрый.
– Говоришь, на Куйбышева общежитие? – спросила Марго как можно небрежней, но мать все равно всполошилась:
– Ты что, туда ехать собралась? Окстись, двадцать лет прошло с гаком, там уж и нет никого и ничего.
– Да
