Зачем? - Людмила Бержанская

– У нас они в старину назывались князьями.

– А город Батурин?

– Этот город в то время был столицей, и там жил Мазепа.

– Я знаю, он был стар, и соблазнил малолетнюю дочку своего друга.

– Ему было 60, а ей – 16. Но на Украине шестнадцатилетние девушки тогда уже считались взрослыми, и их выдавали замуж.

– Так что – это неправда?

– Правда. Так вот, километрах в 20-ти от Батурина, прямо в поле, стоит Дворец. Его построил последний гетман Украины Кирилл Разумовский. Это был первый украинский университет. Но в нем так никто никогда и не учился.

– Почему?

– Русские цари считали, что украинцам не нужно учиться.

– Дворец в плохом состоянии?

– В плохом.

– А восстановить его можно?

– Нужно.

– Почему же не делают?

– Очень медленно делают. Рауль, я хочу вернуться к Востоку. Говорят, что жители Востока больше верят, понимают душу, хранят какие-то необыкновенные человеческие знания.

– Я тоже об этом читал.

– Так почему они живут хуже беспринципного Запада?

– Когда славянские страны упрекают западные в беспринципности, мне это странно слышать.

Я промолчала. Рауль был прав.

15

Глядя на Сару и Рауля, я все время думала: интересно, а какая семья у Франсуазы? Кроме того, меня удивило, что Сара ни разу ничего не сказала о сестре и матери. Может, просто было не к слову? Неужели жизнь оказалась справедливой и подарила дочерям счастливые семьи, где каждая из них прожила жизнь рядом с мужем? Интересно: любила ли Франсуаза всю жизнь Заура? И вообще, как она, практически всю жизнь, прожила без него?

Сара почему-то даже не говорила, где они жили с матерью, в каком районе, на какой улице.

   Странная штука жизнь. Дарит любовь, потом забирает, взамен оставляя разочарование. То, что Бог не любит счастливых – это давно известно, что называет любовь грехом, тоже знаем. Так как же жить без нее?

У меня есть подруга, историю любви которой разве что в кино показывать.

В 18 лет – любовь до сумасшествия. Ничего не хотела ни видеть, ни слышать, ни знать. Как часто бывает от переизбытка чувств, поссорились. А он взял и уехал, гордый и обиженный, из Украины в Сибирь. Это было тогда, когда все мы еще жили в огромной стране под названием Советский Союз. Моя Аллочка, тоже гордая и тоже обиженная, узнав, что беременна, вышла замуж за соседа, который много лет тихо любил ее. Родилась дочь, у которой, конечно же, папой стал Аллочкин муж.

Прошло шесть лет. И она встречает, просто на улице, своего любимого, который, тоже в отместку, женился, и у него двое детей. Но далекая любовь так и не угасла. И опять сердце выскакивало из груди. И опять ничего не хотела ни видеть, ни слышать, ни знать, ни понимать. Все трещало по швам. И в первую очередь – семьи. Они опять вместе: теперь уже муж и жена. Рожают очаровательного Эдика. Он любит ее, детей, работает от зари до зари, зарабатывая на семью. У них есть все: прекрасная квартира, две машины. В нашей стране это не просто хорошо, это очень хорошо.

Проходит еще шесть лет, и знакомые начинают нашептывать, что есть другая, есть соперница. Но разве любовь слышит? Нет-нет, считает она: это от зависти. Наверно, и от зависти, но другая, оказывается, тоже была. А ведь Аллочка очень красивая, с прекрасной фигурой женщина. Остроумная, хозяйственная, достаточно мудрая.

Что было у той, другой, не знаю. А может, дело не в ней, а в нем? Но есть же люди, которые не умеют или не хотят любить. Как их узнать? Может, они жестокосердны? Нет, не жестокие, а именно, жестокосердные. У них жесткое, равнодушное сердце. Им никого не жаль. Кроме себя. Далеко не все из них имеют равнодушный взгляд и равнодушную манеру говорить. Многие – очень даже обаятельны.

Именно те, кого мы больше всего любим, приносят нам самую большую боль и самое большое разочарование.

А может, у нас неправильное представление о любви? Потому что счастье ассоциируется с удовольствием. А не с ежедневностью и трудом.

Аллочка с мужем рассталась. Теперь уже навсегда. Теперь уже с двумя детьми и без влюбленного соседа рядом. И теперь она увидела все, что не хотела видеть и слышать, и поняла все, что не хотела понимать. И квартиру, и машины муж оставил себе. Прилюдно, через суд, не стесняясь.

16

– Вы давно видели Заура? – спросил Рауль.

– Давно. Но разговаривала по телефону перед отъездом.

– Папа в этот же день позвонил и сказал.

– Что?

– Встречайте.

– Мадлен меня тоже ждет?

– А ты ей не звонила?

– Нет. Еще не успела. Послезавтра поеду в Фонтенбло и зайду к ней в гости. Вообще-то я думала, что мы встретимся все вместе.

Сара и Рауль как-то замялись. Я так и не поняла, что было причиной нежелания объединить все в одну встречу. Может, Рауль недолюбливал Мадлен или наоборот. Может, семья Глаас не находила общего языка с семьей Девалье. Может, у Мадлен были сложные отношения с мужем. Какая разница. Я интуитивно позвонила сначала Саре. Почему Заур не предупредил меня? А может, он и не знает? В его присутствии – все наилучшим образом.

Общие разговоры все равно в какой-то момент переходят на более конкретные темы. И мы, конечно же, заговорили о Франсуазе и Зауре, о превратностях судьбы.

Прошло столько лет, а Сара с горечью упрекала отца за то, что решил вернуться в Советский Союз, и разрушил семью.

– Сара, мне кажется, ты не все понимаешь, твои упреки необоснованны.

– Я не упрекаю, я горюю.

Какое интересное слово “горюю” подобрала она, и какое правильное.

– Можно объясню свою точку зрения?

– Конечно.

– Ты же знаешь, что папу и маму Заура арестовали до войны?

– Знаю.

– Он надеялся, что они вернутся, что он, молодой и здоровый, поможет им. В стране, разоренной войной. Ты знаешь, что в конце сороковых годов, когда Заур еще жил с вами, в нашей стране был ужасный голод?

– Нет. Не знала.

– А что дедушка, бабушка и тетя Заура умерли от голода?

– Нет. Не знала.

– Это, Сара, на Кавказе. В цветущем краю, где кажется, растет все.

– Я там была. Нас папа возил.

– Где вы были?

– Везде.

– В каких городах?

– В Нальчике, Тбилиси, Ереване, Баку.

– Понравилось?

– Да. Но живут странно.

– В чем странность?

– Мы были там, когда еще был Союз. Одни очень богатые, другие очень бедные.

– Тебя это удивило?

– Конечно. У вас же тогда не было частной собственности.

Я промолчала. Ну,