Вулканы, любовь и прочие бедствия - Сигридур Хагалин Бьёрнсдоттир

Его голос был низким, звучным, он всегда делал паузы на одних и тех же местах: когда земля разверзлась и сплошная огненная завеса образовалась вдоль всей трещины; когда люди резко проснулись и в ночной одежде поспешили к лодкам; когда дома в городе оказались погребены под слоем пепла, сожжены горячей тефрой. Студенты университета, пылающие оптимизмом, съехались на острова, чтобы откапывать дома из-под пепла, а лопаты забыли на Большой земле; коров, принадлежащих Тобби с хутора Киркьюбайр, спасли от потоков лавы только для того, чтобы забить на рыборазделочном комбинате с морозильной установкой. «А рыбы из Музея морской фауны спаслись», — прибавлял он, чтобы утешить меня.

Больше всего мне нравилось то место в рассказе, где папа сам вмешался в ход событий, словно супергерой. Они все поехали туда — группа отважных геологов, одержимых одной безумной идеей: попытаться остановить течение лавы, полив ее водой. Эта идея принадлежала Торбьёрну Сигюргейрссону, другу и учителю моего отца, несколько лет назад он проводил на Сюртсее опыты; папа помогал ему осуществлять эту идею, и расчеты показали ему, что от пожарных брандспойтов проку немного, потребуются насосы по крайней мере в десять раз большей мощности, чтобы спасти порт и уцелевшие остатки города. Сначала вызвали землечерпалку, затем американская армия прислала грузовые самолеты с огромными насосами, предназначенными для перегона топлива с атакующих кораблей на сушу. Они перекачивали тысячу литров морской воды в секунду, останавливая лаву, угрожавшую затопить вход в порт — жизненную артерию городка, — и все получилось: порт был спасен, на островах Вестманнаэйяр удалось сберечь населенный пункт.

«Если это можно назвать населенным пунктом», — говорил папа, добродушно усмехаясь; он был демократом и испытывал давнюю, политически обоснованную неприязнь к жителям Вестманнаэйяра — впрочем, не настолько большую, чтобы позволить извержению лишить их порта.

Я лежала в своей кровати, натянув одеяло до подбородка, с закрытыми глазами, и представляла его себе на причале, как он в зимней куртке, в его больших очках, с трубкой в зубах, склонился над страницами блокнота и делает вычисления черным карандашом: вязкость, температуру, скорость, — мысль льется по карандашу на мокрую скомканную страницу. Вокруг падает пепел, дома превращаются в черные мягкие кочки, лишь белые стрехи крыш и столбы линии электропередачи выделяются из темноты, напоминая, что когда-то здесь был городок, жили люди; вулкан ревет и плюется огнем и паром, но мой отец не дрогнет. Он ловко проводит вычисления — чтобы спасти мир: человек разумный, вооруженный мозгом и научным подходом, он вызвал вулкан на бой и победил его с помощью законов физики.

Хемингуэй в фонарном помещении маяка

Когда рассветает, всем становится легче. Ветер переменился и унес большую часть пепла на юг, на юго-западной оконечности стало видно солнце. Люди радуются, что теперь светло, и выходят с лестницами и лопатами откапывать дома при свете бледного солнца. Все возможно, когда извержение убирает с города свою черную лапищу и пепельный мрак рассеивается, и нам не важно, что этот пепел осядет на Фарерах, в Шотландии, Ирландии, унесется в самую Сибирь и вызовет задержки полетов невиданного масштаба.

Я сижу на заднем сиденье оранжевого спасательного джипа и зеваю. За время ночного дежурства ничего особенного не произошло, извержение и дальше бурлит в море, но ситуация, судя по всему, стабилизировалась, человеческих жертв нет, несчастных случаев тоже, мы выдержали испытание, которое устроила нам родная земля, — в очередной раз. А мне хочется на место событий. Я называю причины технического плана: сверить измерения и выяснить, все ли приборы находятся в нужных местах, но за это, конечно, отвечаю не я, а другие. Мне просто-напросто нужно увидеть это явление собственными глазами, с твердой земли.

Чем дальше мы продвигаемся на запад, тем сильнее пепел сгущается в воздухе, вылетает из-под колес машины, покрывает всю землю, словно тяжкий темный снег. Все кажется серым и мертвым, нигде ни души, лишь непрерывный поток машин в обе стороны: жители столицы спешат на юг, к границам запретной зоны, чтобы взглянуть на извержение, а с Южных мысов едут в столицу просить крова у родни и друзей, машины до отказа нагружены детьми, домашними питомцами и багажом. Противоречивые чувства, которые наш народ испытывает к этому извержению, сталкиваются на Рейкьянесском шоссе: испуг, страх и радостное предвкушение.

В радиусе двадцати километров вокруг места извержения — запретная зона, и люди поднимаются на гору Торбьёрн или доезжают до самых маяков на мысах Ставнес и Гардскайи, чтобы лучше все видеть. Поток машин движется вяло, дорожно-ремонтная служба выделила снегоочистители убрать пепел с шоссе. Мы едем, мигая поворотниками, обгоняя машины одну за другой; одна из них украшена белыми лентами, невеста держит в руке бокал шампанского; вытаращив глаза, смотрит сквозь стекло, ей не терпится сыграть свадьбу в белом на фоне черной эруптивной колонны: фотографии получатся обалденные!

— Ненормальный народ какой-то, — обращаюсь я к спасателю, сидящему рядом. — По крайней мере, когда происходят извержения.

Он откусывает булку, пожимает плечами:

— Конечно. После затишья-то. В этой стране же ничего другого не происходит.

Мы сворачиваем на дорогу к Хабниру, полицейский в респираторе проверяет наши пропуска и позволяет проехать за ограждение, перекрывающее дорогу у перекрестка к югу от аэропорта. Ландшафт вокруг каменистый, сейчас он похож на мои детские кошмары о мире после ядерной войны: насколько хватает глаз — лишь черная выжженная пустыня и плохо видные отпечатки колес, ведущие по берегу в сторону эруптивной колонны. По пути нам попадаются несколько домов, темных и согнувшихся под бременем на крышах, а вот церквушка пастора Халльгрима на Квальнесе[16] пытается держаться достойно, тянет крест к небесам: «Смерть, я не устрашусь!»

Все черно и безжизненно, лишь вспышки молний освещают пепельно-серое небо на юге, единственный звук, доносящийся от извержения, — раскаты грома. Мы мчимся в черноту, мои руки влажные от пота, меня вновь охватывает страх, но я отгоняю его: проклятая чувствительность! Я же ученый, и меня ждет самый интересный в этом процессе материал для исследования!

Сначала мы видим пар от электростанции — его белые столбы виднеются на фоне черного неба на юге, словно боевые стяги, а вот и рейкьянесский маяк на холме, светлый, отважный и такой крошечный перед лицом стихии. Он выстоял много штормов, но они с этим не сравнятся.

Под холмом стоит двухэтажный дом, когда-то в нем жила семья смотрителя маяка, а сейчас здесь располагаются ученые и репортеры, и больше всего он напоминает веселый военный бивак. Никто толком не спал,