Степан Злобин - Остров Буян

— И так хлеба мало, — поддержал его какой-то стрелец из толпы.

— Сами голодом пухнем, а тут и гостей принимать! — закричали с другой стороны.

— В две тысячи глоток сколь хлеба влезет!

— Размыслим получше, где б хлебца добыть, и найдем, — возразил Гаврила.

— Ты б, Левонтьич, раньше размыслил, чем нас, горожан, накормить.

— Где бы нам, горожанам, хлебушка взять! — кричали стрельцы и посадские.

Гаврила не ждал такого отпора… Он понимал, что городу без крестьян не вынести долгой осады, чувствовал, что крестьяне могут удесятерить силы города, но убеждать и доказывать он не умел… Он растерялся и молча слушал…

И вдруг ему под ноги плюхнулся снизу тяжелый и мягкий куль, а за ним ловко вспрыгнул Гурка. Это был не суровый земский палач, который казнил дворян, а веселый базарный шут в ярком платье с гремящими бубенцами. В руках его было полено, на заду болталась волынка.

— Ты чего? — спросил хлебник.

— А дело есть, отойди! — отмахнулся Гурка.

Он сел на мешок, повернувшись к Гавриле спиной, отодрал от полена коры и, сунув ее за скулу, стал жевать.

Скоморох отвлекал внимание народа. Все вокруг засмеялись.

Хлебник не мог говорить и досадливо, с силой пнул скомороха под зад ногой; он попал по пузырю волынки, которая дико взревела. Хохот толпы усилился. Гурка оглянулся, словно удивленный, на хлебника, молча пожал плечами и продолжал равнодушно и деловито жевать.

Гаврила нахмурился. Вступать в пререканья со скоморохом — значило унижать себя и становиться участником глума… Он оглянулся, ища у народа поддержки, но скоморох уже овладел толпой. Он сидел на мешке, словно был один на всей площади, и жевал кору.

— Эй, Гурка, что деешь?! — громко спросил из толпы Иванка.

— Сам видишь — хлеб стерегу! — хлопнув по кулю, откликнулся скоморох.

— Чего же ты березу грызешь? — спросил Иванка, вскочив к нему на дощан.

— Ись хочу, то и грызу! На, пожуй, — предложил скоморох, отодрав от полена кусок коры и подавая ему.

— Ты бы хлебушком лучше меня угостил, — сказал Иванка, ткнув ногою в мешок.

— Вон хозяин-то. Он тебе даст! — указал скоморох на Мошницына. — Нече ржать, дураки, хоть и сами спрошайте — даст? — обратился он ко всему народу.

— Спрошали, брат, не дает! — откликнулись из толпы.

— И то — корье в муку-то мешаем!

Кузнец раздраженно шагнул к скомороху.

— Пшел вон с дощана! — крикнул он.

— Ты хозяин. На то и обрали. Велишь голодать — голодуем. Велишь уходить — уйду! — сказал Гурка и под общий смех скакнул вниз.

Мошницын со злостью, сжав кулаки, подступил к Иванке, но тот стоял, вызывающе глядя в глаза всегороднего старосты… Несколько мгновений они оба почти касались грудями и лицами, ощущая дыханье друг друга… Вдруг кузнец отвернулся, ударом ноги сбросил вслед скомороху его мешок, снял шапку и внятно сказал, обратясь к замолчавшей толпе:

— На мне ответ, господа! Царских житниц не отворю и царского хлеба не дам. Ведется еще в городе хлеб. Сколь ведется, отоль ешьте! Я сам не боярским столом живу: по два дни не бывает хлеба — не плачу…

— У бояр, что ли, милости хошь заслужить? — выкрикнул пуговочник Агапка.

— Дайте, братцы, дорожку голодному скоморошку! — взревел на всю площадь Гурка, проталкиваясь через толпу.

Вокруг смеялись, хлопали его по шапке с бубенцами, притискивали волынку, и она издавала протяжный нескладный рев, заглушая слова кузнеца.

— Так что же, господа, мне ль говорить, аль скомороху глумиться? Кого слушать станете? — нетерпеливо спросил Мошницын.

— А тебе разумнее Гурки не молвить! — дерзко крикнул Иванка, уже оказавшийся рядом со скоморохом.

Гурка пронзительно свистнул в три пальца, притопнул так, что звякнули бубенцы на шапке и на загнутых вверх носках ярких козьих сапожков.

Толпа расступилась, и Гурка пустился в пляс…

Я на хлебушке сижу,Хлеб боярский сторожу.Ой, дид-ладо, ой, дид-ладо,Хлеб боярский сторожу…

Иванка приплясывал рядом со скоморохом, и толпа легко увлеклась пестротой скоморошьей пляски, ловкостью насмешливых «коленец» и песней.

— Еще! Еще! — поощряли в толпе, забыв, что староста всегородний стоит в ожиданье на дощане.

Иванка огляделся кругом, звонко хлопнул над головой в ладони и запел:

— Помир-ра-айте, женки, дети,Не отдам ключей от клети…

Гурка выхватил из-за пазухи связку больших, тяжелых ключей и призванивал ими в такт пляске. Народ расступился, давая дорогу, все подпевали, притоптывали, прихлопывали в ладоши и повторяли вслед за Иванкой и скоморохом озорной глумливый припев:

Тега-тега, тега-тега,Не отдам ключей от клети…

Из рыбной лавки с дальнего края площади Аленка видела и слышала все, что происходит. Когда Гаврила умолк, уступив свое место на дощане Гурке, она со стыдом увидела Иванку в паре со скоморохом, но тотчас же стыд уступил в ней место гордости при виде отца, который решительно оборвал недостойный глум и сказал всему городу твердое веское слово. С радостным самодовольством обернулась она на стоявших вокруг псковитянок, ища их сочувствия и желая в их взглядах прочесть восхищение своим отцом.

— Глянь-ка, глянь — кузнечиха! — услыхала она женский шепот.

Внимание польстило ей. Она опустила глаза, и к ее щекам теплой волной прихлынула кровь.

— Подумаешь — старосты дочка, велика птица! — послышался голос рядом.

— А мнит! Столь мнит о себе, что сурьмы на бровях, ни белил, ни румян знать не хочет!

— И так красна-то, что свекла!..

Аленка забыла отца, всегородний сход и дощан. Уши ее загорелись. Она слушала женские голоса и твердо решила не оглянуться, но непослушный и любопытный глаз исподтишка покосился сам. Она увидела, что взоры стоявших поблизости женщин и девушек обращены на нее. Стройная нарумяненная темно-русая щеголиха, в зеленом шелковом летнике с собольей опушкой, с жемчужной повязкой на волосах, насмешливо смерила взглядом Аленку.

— Словно не чует, что про нее речь, — не стесняясь, сказала она и щелкнула орехом…

Аленка и прежде знала о таких перепалках, случавшихся среди женщин и девушек, но ей самой никогда не приходилось даже слышать их, не только что быть участницей.

В городе с первых же дней восстания повелось, что во все те дни, когда сполох созывал горожан на сходы, молодые женщины и девицы, стыдившиеся толкаться в толпе, с кошелками набивались в лавки на Рыбницкой площади, словно бы что-то купить, и от лавочных дверей слушали и смотрели все, что происходит.

Из сумятицы схода сюда пробирались переглянуться с зазнобами молодые парни. Другие, разодетые в богатые атласные зипуны, сходились сюда же похвалиться козырями, позубоскалить, поприставать к незнакомым девушкам, которые целым пернатым хором давали отпор слишком смелым и самоуверенным из парней…

Строгость нравов в доме Мошницына не позволяла Аленке толкаться на площади. После того как Собакин схватил ее с улицы, она никогда не ходила одна. Но в последнее время, после смерти Якуни, единственным отвлечением от горя ей стало хозяйство: она хлопотала с утра до ночи, чтобы угодить отцу, помрачневшему, озабоченному, ставшему еще суровее прежнего… В рыбной лавке застряла она и сегодня лишь потому, что созванная сполохом толпа запрудила площадь…

От внезапного нападения скорая на язык Аленка только смутилась и растерялась. Она не знала этой красивой, щеголеватой, задорной девчонки, которая так на нее нападала, и не понимала причины ее вражды…

Отец стоял на дощане, комкая шапку, потупив глаза, всем существом порываясь сказать народу какое-то нужное слово, но на площади шла потеха — визжала волынка, гремели скоморошьи бубенчики, и голос Иванки сквозь плеск ладоней под шумный говор и общий смех выкрикивал озорную побаску…

Аленка видела, как Михайла в гневе с размаху ударил о доски шапкой, как он вскочил в седло и мелькнул в воротах… И вдруг из толпы прямо к рыбной лавке вырвался бойкий кудрявый плясун Иванка и с ним — скоморох.

Песня победила, и всегородний староста исчез с дощана. Скоморохам оставалось нырнуть меж ларей и убраться, но здесь, у ларей и в дверях мясных лавок, сбилась толпа псковитянок. Они, весело скалясь, глядели на скоморошью потеху и тоже хлопали в такт плясунам. Гурка им подмигнул и, широко распахнув объятия, в которых, кажется, поместились бы разом все псковские девушки, лихо запел:

Девки скачут на сполох.Ан у Земской — скоморох.Тега, тега, вот так малый!Расцелуй нас, скоморох!

Женщины и девушки громко закричали, грозя ему кулаками, какая-то озорница запустила в Гурку рыбешкой.

— Не замай девиц — пригодится воды напиться! — крикнула другая.